Дѣйствіе происходитъ на мѣстѣ казни, на одной изъ пустынныхъ и дикихъ Скнескихъ скалъ. Влекомый Вулканомъ и двумя вѣрными слугами Юпитера, Властію и Силою (κρατος и βια), Прометей является въ цѣпяхъ. Власть и Сила побуждаютъ Вулкана поспѣшить исполненіемъ Зевесовой воли и скорѣе приковать Прометея къ скалѣ вѣчными оковами. Вулканъ принимается за это не охотно, сострадая Титану, съ которымъ соединенъ узами родства. Но онъ принужденъ покориться необходимости и, съ отвращеніемъ къ своему долгу, приковываетъ Прометея. Свершивъ повелѣніе Юпитера, всѣ трое удаляются. Вулканъ покидаетъ Прометея съ выраженіемъ сожалѣнія; Кратосъ и Біа съ колкими насмѣшками. Прометей остается одинъ, и вполнѣ оправдываетъ нетерпѣніе зрителя, возбужденное долгимъ его молчаніемъ; краснорѣчивое приготовленіе, которымъ часто пользовался Эсхилъ.
Оставшись одинъ, Прометей позволяетъ наконецъ разразиться вполнѣ своимъ, доселѣ безмолвнымъ, страданіямъ. Въ уединеніи, обращается онъ къ окружающимъ его бездушнымъ предметамъ, призывая ихъ въ свидѣтели ужаснаго своеволія и, что еще хуже для него, невыносимаго стыда, имъ испытываемыхъ. Страданіе моральное беретъ верхъ надъ болью Физическою, и душа его достигаетъ той высоты, съ которой не сойдетъ до конца.
Такъ поступали великіе классическіе мастера драматическаго искусства; никогда не старались они дѣйствовать на зрителя однимъ изображеніемъ тѣлесныхъ мукъ своихъ героевъ, хорошо понимая, что зрѣлищемъ подобныхъ мученій можно возбудить въ зрителѣ только тяжелое состраданіе и жалость, а не тѣ высшія душевныя ощущенія, которыя суть цѣль истиннаго драматическаго поэта {Греческіе трагики тѣмъ болѣе должны были строго соблюдать это правило, что зрителемъ ихъ твореній былъ народъ, въ которомъ изящный инстинктъ былъ развитъ до того, что не пропускалъ никакой погрѣшности противъ вкуса. Какъ этотъ удивительный народъ былъ первымъ судьею своихъ трагическихъ поэтовъ, и какъ не довольствовался онъ въ театрѣ одними, легко возбуждаемыми, чувствами національности или жалости,-- примѣромъ тому служитъ слѣдующій случай. Городъ Милетъ былъ взятъ Даріемъ и терпѣлъ отъ него жестокія притѣсненія. Произшествіе это глубоко огорчило Аѳинянъ. Одинъ изъ предшественниковъ Эсхила, настоящаго творца трагедіи, Фриникъ воспользовался этимъ событіемъ для сцены, и своею трагедіею привелъ всѣхъ зрителей въ слезы. Все, казалось, удалось ему, онъ пріобрѣлъ лучшую награду поэта -- всеобщее сочувствіе. Но вмѣстѣ съ тѣмъ Аѳиняне разгнѣвались на то, что имъ слишкомъ живо напомнили событіе, считавшееся у нихъ, по словамъ Геродота, домашнимъ несчастіемъ. Представленіе Фриниковой трагедіи запретилось закономъ и самъ поэтъ былъ присужденъ народомъ къ значительной денежной пени за то, что слишкомъ сильно, а главное, некстати его растрогалъ.}. Если греческіе трагики заставляли страдать своихъ героевъ, то это только для того, чтобы выказать въ нихъ разумную силу души, побѣждающую тѣлесный недугъ, торжествующую надъ немощію плоти; и этою-то борьбою, въ которой всегда преобладаетъ духъ, возбуждали они въ зрителяхъ тотъ благотворный, благородный восторгъ, какой испытываетъ душа при сознаніи своихъ силъ и своего высокаго происхожденія.
Такъ страдаетъ Геркулесъ въ Нессовой туникѣ; такъ умираетъ Аяксъ, предпочитая смерть стыду; таковы и мученія Филоктета, которыя, при всей ихъ адской силѣ, слабѣе ненависти его къ Атридамъ.
Впослѣдствіе Еврипидъ сталъ иногда употреблять во зло изображеніе тѣлесной немощи выводимыхъ имъ на сцену лицъ; по это было уже началомъ упадка драматическаго искусства, хотя блестящаго еще въ самомъ упадкѣ, и за то надъ Еврипидомъ вдоволь посмѣялся Аристофанъ. Иначе было оно у Эсхила. Если въ началѣ трагедіи представилъ онъ намъ орудія казни: Прометеевы цѣпи, молотъ Вулкана и страшный гвоздь, который долженъ вонзиться въ Прометеево тѣло; то это только для того, чтобы съ большею силою привлечь наше вниманіе, отъ этихъ отвратительныхъ предметовъ, къ зрѣлищамъ возвышеннымъ, заставляющимъ насъ забыть предыдущее.
Мы поражены величіемъ души, съ какимъ переноситъ Прометей свои тѣлесныя страданія, забываемыя героемъ въ порывъ стыда и уязвленной гордости.
Тихій шорохъ и вѣяніе аромата увѣдомляютъ Прометея о приближеніи какого нибудь бога. Дѣйствительно, являются нимфы Океаниды, его родственницы. Въ словахъ, коими привѣтствуетъ онъ ихъ, выражается съ удивительною прелестью смѣсь ужаса и страданія, слабости и твердости героя. И это опять примѣръ геніальности древнихъ трагиковъ. Герои ихъ, при всемъ своемъ величіи, всегда оставались людьми; ихъ силѣ и могуществу измѣняла всегда въ чемъ нибудь человѣческая слабость. Оттого они и были близки каждому зрителю и возбуждали, не смотря на свое баснословное происхожденіе, всеобщее участіе
Океанидамъ, сострадающимъ Прометею, разсказываетъ онъ свою судьбу, и объявляетъ, хотя неопредѣлительно, что обладаетъ тайною, отъ которой зависитъ продолженіе Юпитерова владычества. Жертва получаетъ такимъ образомъ нѣкоторое превосходство надъ притѣсняющимъ ее тираномъ и, какъ говоритъ французскій критикъ Андріё: "личность Прометеева растетъ и возвышается съ каждою сценою." Любопытство и интересъ удвоиваются; хочется знать, какая эта тайна и сохранитъ ли ее Прометей вопреки желанію Юпитера? Всего поразительнѣе въ этой трагедіи то, что Прометей изображенъ въ ней добровольно предающимся казни изъ любви къ человѣческому роду. "Я все предвидѣлъ," говоритъ онъ Океанидамъ: "преступленіе мое совершилъ я по доброй моей волѣ; я того не таю.... чтобы снасти смертныхъ, погубилъ я себя самого."
Мы вспомнимъ объ этомъ еще разъ, когда кончимъ нашъ краткій обзоръ трагедіи. Теперь пробѣжимъ скорѣе дальнѣйшій ходъ піесы, не касаясь тѣхъ подробностей, которыя, не смотря на ихъ разнообразный интересъ, отвлекли бы насъ отъ главной идеи слишкомъ далеко.
Продолжительное и непрерывное изображеніе непреклонности Прометеева характера могло бы утомить зрителя однообразіемъ. Поэтъ избѣгаетъ этого введеніемъ двухъ эпизодическихъ сценъ, имѣющихъ тѣмъ болѣе достоинства, что придавая піесѣ разнообразіе, вмѣстѣ съ тѣмъ еще рельефнѣе обрисовываютъ ея героя.