Первая изъ этихъ сценъ состоитъ въ появленіи старца Океана, Прометеева родственника. Онъ пришелъ съ состраданіемъ къ участи Титана, съ совѣтами смириться предъ волею Зевеса и съ предложеніемъ своего ходатайства у владыки боговъ. Прометей ловко уклоняется отъ его совѣтовъ и гордо отвергаетъ его предложеніе. Старику Океану только и нужно было того. Онъ такъ скоро соглашается съ Прометеемъ, который и слышать не хочетъ о какомъ бы то ни было ходатайствѣ, и такъ поспѣшно удаляется, что при всей наружной готовности на опасное посредничество, невольно измѣняетъ самъ себѣ, и тотчасъ видишь, что все это было болѣе поступкомъ приличія, чѣмъ преданности. Старикъ спѣшитъ во свояси, весьма довольный тѣмъ, что, не подвергнувъ себя никакой опасности, обнаружилъ между тѣмъ въ себѣ преданнаго родственника и добраго друга. Онъ поступилъ, какъ поступала видно во всѣ времена большая часть такъ называемыхъ родственниковъ. Эта сцена особенно примѣчательна, какъ примѣръ того, съ какимъ искусствомъ и какъ свободно умѣли Греки разнообразить тонъ своихъ произведеній, незамѣтно переходя отъ высокаго къ смѣшному, и также незамѣтно отъ смѣтнаго возвращаясь къ высокому. Это можно сравнить съ музыкальною симфоніею, гдѣ тотъ же самый мотивъ слышится въ разныхъ тонахъ. Такъ и эта комическая сцена, удалившаяся повидимому отъ трагической важности, выразила однако основную идею: гордость Прометееву. Этимъ даромъ въ особенности обладалъ Эсхилъ; и когда хотѣли въ наше время пріискать соперника Шекспиру, въ искусствѣ его соединять трагическое съ комизмомъ, то не нашли никого болѣе, кромѣ старика Эсхила. Впрочемъ между двумя этими геніями существуетъ не одно это сходство; при чтеніи сценъ Ореста съ матерью, или появленія въ и Персахъ" Даріевой тѣни, невольно вспоминаешь Гамлета. Только этимъ двумъ геніямъ извѣстна была тайна, которою вызываются мертвецы изъ гробовъ; только они умѣли эти смѣлыя явленія употреблять въ ихъ истинномъ значеніи, безукоризненно въ отношеніи къ естественности и драматической правдъ.
Другая эпизодическая сцена слѣдующая.
Является дочь Инаха, нимфа Іо, гонимая изъ страны въ страну любовною страстію Зевеса. Она разсказываетъ Прометею свои бѣдствія, и узнаетъ отъ его пророческаго дара свою дальнѣйшую судьбу. Произвольное введеніе этой сцены не только не разрушаетъ общей связи піесы, но придаетъ ей еще особенную прелесть, соединяя передъ нами двѣ Юпитеровы жертвы: нимфу Іо и Прометея, изъ коихъ, говоря словами критика Андріё, "одна также стонетъ отъ любви, какъ другая отъ ненависти Зевеса." Эта сцена тѣмъ еще драматична, что изображаетъ противоположность между невольно-высказывающимися страданіями молодой Ипаховой дочери и скрываемыми страданіями Титана. Наконецъ, сцена эта, гдѣ двѣ жертвы того же насилія стараются другъ друга утѣшить, дѣйствуетъ утѣшительно и на зрителя изображеніемъ взаимнаго ихъ состраданія, и нѣсколько смягчаетъ въ немъ ужасное впечатлѣніе цѣлаго. Связь этой вводной сцены съ общимъ ходомъ піесы обнаруживается еще болѣе, когда Прометей объявляетъ несчастной нимфѣ, что отъ ея потомства родится его освободитель. Освободителемъ Прометея, какъ извѣстно намъ изъ другихъ писателей, былъ дѣйствительно потомокъ Іо, Геркулесъ.
Кромѣ того, Прометей, въ разговорѣ съ этою нимфою, вторично упоминаетъ объ извѣстной ему одному тайнѣ, касающейся Юпитерова владычества. Изъ этой тайны высказываетъ онъ только, что Юпитеръ своимъ неблагоразуміемъ повлеченъ будетъ въ роковой бракъ, и этимъ бракомъ произведетъ на свѣтъ сына, который свергнетъ его съ небеснаго престола. Только освободивъ Прометея, Юпитеръ можетъ узнать отъ него эту тайну, и предупредить свое паденіе.
О какомъ бракѣ Юпитера предсказываетъ Прометей, и кто этотъ будущій его сынъ, говорить мы не будемъ. Замѣтимъ только, что, не имѣя продолженія Эсхиловой трилогіи, мы изъ другихъ источниковъ знаемъ дальнѣйшую участь Прометея. Какъ извѣстно, Юпитеръ наконецъ былъ побѣжденъ упорствомъ своей жертвы; послалъ Геркулеса освободить Титана, который тогда открылъ свою тайну, спасъ Юпитера отъ роковаго брака, вполнѣ съ нимъ помирился и долженъ былъ только, въ доказательство непреложности Юпитеровой воли, носить на себѣ эмблематическій образъ оковъ: связку, вѣнокъ изъ оливной вѣтки и желѣзное кольцо съ отломкомъ Кавказскаго камня -- самый древній перстень.
Но возвратимся къ Эсхилу.
Прометей говоритъ нимфѣ о своей тайнѣ такими сильными словами, что они смущаютъ Юпитера, и царь боговъ поручаетъ послу своему, Меркурію, вывѣдать у Титана его тайну.
Разговоръ между Меркуріемъ и Прометеемъ исполненъ драматической красоты. Его энергія поразительна. Меркурій изображаетъ Титану бѣдствія, на какія осудилъ его Юпитеръ, если онъ не смирится; возвѣщаетъ ему, что громъ Зевесовъ повергнетъ его со скалою въ Тартаръ; что послѣ долгаго времени онъ будетъ изъятъ оттуда снова, по что тогда крылатый песъ Юпитера, его жадный орелъ, станетъ прилетать ежедневно къ Титану, рвать по клочкамъ его тѣло и насыщаться черною кровью его печени.
Все напрасно. Ни увѣщаванія, ни угрозы Зевесова посла не въ силахъ принудить Титана открыть эту тайну. Его безсмертіе, которое недавно казалось ему невыносимымъ, представляя одинъ неисходный рядъ страданій,-- это безсмертіе является ему теперь, какъ счастливый даръ, позволяющій ему пренебрегать Зевесовой местью.
"Что бы ни было со мной, я безсмертенъ!" восклицаетъ Прометей.