И едва произнесъ онъ эти слова, какъ громъ грянулъ.
"По истинѣ, это уже не угроза" говоритъ Титанъ: "земля дрожитъ; глухой отголосокъ грома проревѣлъ; молнія блещетъ огненными извилинами, прахъ взвивается вихремъ; всѣ вѣтры, освобожденные отъ цѣпей, рвутся въ общую битву; подъятое море сливается съ небесами; на меня, на меня посылаетъ Юпитеръ эту грозную бурю.... О, моя божественная мать! И ты, эфиръ, разоблачающій очамъ всеобщее свѣтило,-- вы видите, какъ безвинно я страдаю!"
И съ этими словами, поглащенный развалинами скалъ, Прометей исчезалъ отъ взоровъ зрителя.
Не имѣлъ ли передъ собой Горацій этой картины, не вспоминалъ ли онъ объ этомъ гордомъ паденіи среди всемірной бури до конца непреклоннаго Титана, когда писалъ:
Si fractus illabatur orbis,
Impavidum ferient ruinae?
Какъ удачно воспользовался поэтъ сказаніемъ, котораго одна таинственность уже такъ льститъ воображенію; какую смѣлую, обширную мысль вложилъ онъ въ свое твореніе; и какую силу таланта проявилъ, возбудивъ и поддержавъ интересъ въ такомъ несложномъ, простомъ сочиненіи!
Здѣсь кстати вспомнить, что драматическія произведенія Грековъ отличались отъ нашихъ въ сущности тѣмъ, что предметъ ихъ былъ всегда чрезвычайно простъ; они были вовсе чужды тѣхъ многосложныхъ завязокъ, интригъ, той путаницы и тѣхъ неожиданныхъ заключеній, которыя въ наше время составляютъ наслажденіе публики въ театрѣ. Греки знали почти всегда напередъ весь сюжетъ трагедіи; любопытство ихъ возбуждалось не тѣмъ, что будетъ съ героемъ, а каковъ будетъ герой въ разныхъ ожидающихъ его положеніяхъ. Ихъ интересовало не дѣйствіе, всѣмъ уже извѣстное по народнымъ сказаніямъ, а постепенное и художественное развитіе страсти. Паденіе или торжество героя было уже извѣстно имъ напередъ; но они хотѣли знать, какъ поэтъ представитъ его въ этой борьбѣ, въ этомъ торжествѣ или паденіи. Это различіе между нами и Греками въ отношеніи вкуса поясняется примѣромъ, заимствованнымъ изъ живописи и скульптуры. Всѣмъ извѣстны та простота, та наивность, которыя замѣчаются въ древней скульптурѣ и въ древнихъ школахъ живописи. Лица, изображенныя Греческимъ рѣзцомъ или Италіянскою кистью, не знаютъ, кажется, что на нихъ смотрятъ; они вовсе не заняты зрителями. Лица же новѣйшихъ статуй и картинъ не такъ равнодушны къ публикѣ; они рисуются передъ нею; они жаждутъ взоровъ; они, кажется, говорятъ: "любуйтесь нами!" Древняя свобода въ движеніяхъ и позахъ; эти группы, произшедшія какъ будто отъ нечаянной встрѣчи разныхъ лицъ, замѣнились изображеніями болѣе изученными, гдѣ болѣе замѣтны намѣреніе художника и предварительно составленный планъ. Какъ въ живописи и скульптурѣ, такъ и на сценѣ изысканіе драматическаго эффекта замѣнило естественность. Можетъ быть, происходитъ оно оттого, что сцена была всегда отраженіемъ жизни, которая сама была у древнихъ естественнѣе и проще. Греки, конечно, не были вполнѣ равнодушны къ неожиданнымъ сценическимъ оборотамъ, и къ ощущеніямъ отъ нихъ происходящимъ; театральныя представленія возбуждали въ нихъ, какъ и въ насъ, живое любопытство. Но главное удовольствіе, котораго искали они на театрѣ, было -- присутствовать этому живому воспроизведенію природы, этому развитію самыхъ сокровенныхъ чувствъ души. Вызвать эти чувства изъ тайнаго ихъ убѣжища, выставить ихъ внаружу и заставить дѣйствовать,-- вотъ какое главное намѣреніе было въ завязкѣ піесы. Привести каждое дѣйствующее лице къ невольному признанію, къ откровенной исповѣди его страсти,-- вотъ главная цѣль этихъ искусно придуманныхъ сценъ и столкновеній, о которыхъ и можно, по этому, то же сказать, что Горацій говорилъ о винѣ: это есть сладостная пытка, вызывающая тайны сердца. И такъ, драма прежде всего была для Грековъ нравственнымъ зеркаломъ, гдѣ любили они находить самихъ себя. И эта драма не утратила еще своего характера въ тѣ дни, когда въ Римскомъ амфитеатрѣ громъ рукоплесканій привѣтствовалъ слова знаменитаго подражателя Менандра, слова, заключающія въ себѣ смыслъ древняго театра:
Homo sum, humani nihil а me alienum puto (*).
(*) Я человѣкъ; ничто человѣческое мнѣ не чуждо.