Происхожденіе греческой трагедіи болѣе или менѣе извѣстно, не смотря на недостатокъ и сбивчивость древнихъ свидѣтельствъ, по коимъ нельзя дать яснаго отчета объ этомъ предметъ. Въ праздники Вакха или Діониса, олицетворявшаго воспроизводительную силу природы, были пѣты въ честь ему гимны, по имени: дифирамбы или пеаны. Въ нихъ-то и зародилась драма совершенно случайно. Эти дифирамбы пѣлись хоромъ, раздѣленнымъ на кориѳеевъ и хористовъ. Между кориѳеемъ и хористами образовался разговоръ; или же два полухора отвѣчали другъ другу, и такимъ образомъ уже изъ самого этого разговора могла бы образоваться драма. По, какъ всѣ открытія, открытіе драхмы обязано случаю.
Съ цѣлію придать болѣе разнообразія этимъ хорамъ, или для того, чтобы дать хористамъ средство отдохнуть, вздумали позже прибавить къ нимъ одного артиста, исключительно назначеннаго для интермедій. Вначалѣ долженъ онъ былъ разсказывать о похожденіяхъ бога, въ честь котораго совершалось празднество; впослѣдствіе разсказы его касались боговъ постороннихъ, а, наконецъ, и людей въ сношеніи съ богами. Такое нововведеніе не понравилось-было старикамъ и начальству, которымъ казалось оно нечестіемъ, однако установилось одобреніемъ народа. И такъ, драматическій разговоръ уже существовалъ; отъ него перешли и къ дѣйствію.
Эти разсказы, которыми по временамъ прерывалось пѣніе хора, не довольствовались уже событіями прошедшими; они стали представлять ихъ воображенію событіями настоящими, и для выраженія дѣйствія и хода произшествій прибавленъ былъ другой, потомъ третій актеръ. И то, что было доселѣ какъ бы трибуною, съ которой первый актеръ говорилъ съ хоромъ, сдѣлалось теперь сценою; она развивалась въ глазахъ хора, созерцавшаго и выражавшаго въ пѣсняхъ ощущенія, производимыя ею. Введеніе перваго актера приписываютъ Ѳеспису, втораго -- Эсхилу, третьяго -- Софоклу.
Извѣстно, что самое слово трагедія производятъ отъ τραγὸς -- козелъ, и ωδη -- пѣснь. Козла приносили въ жертву Вакху, или, какъ видно изъ Виргилія, награждали этимъ животнымъ побѣдителя въ состязаніяхъ діонисіевыхъ. Такимъ образомъ, происхожденіемъ драмы обязаны были Греки случаю, хотя долгое время уже имѣли они ее въ пѣсняхъ Гомера. Стоило только рапсодамъ, читавшимъ публично изъ Иліады, напримѣръ, ссору Агамемнона съ Ахиллесомъ,-- стоило имъ только замѣнить собою героевъ, слова которыхъ они воспоминали, и явиться передъ любопытною толпою въ видѣ Агамемнона и Ахиллеса, и драма была бы готова. Гомеръ же имѣлъ сильное и, долго, почти исключительное вліяніе на трагедію; онъ былъ главнымъ образцомъ лучшихъ древнихъ трагиковъ; и не смотря на все это, отъ Гомера до случайнаго открытія драмы, прошло много времени безъ театра. Впрочемъ слѣдуетъ замѣтить, что хотя на-драму напали случайно, тѣмъ не менѣе потребность оной давно уже безсознательно ощущалась народомъ. Это доказывается удовольствіемъ и любопытствомъ, съ какими воспользовались новымъ, случайно образовавшимся искусствомъ. Эпическую поэзію истощилъ геній Гомера; лирическая родилась еще до него, въ одно время съ народомъ; Греки уже давно были знакомы съ той и другою. Эпическая муза должна была только подать руку лирической на сценъ, и въ этомъ союзѣ ихъ нашелъ народъ, чего безотчетно ожидалъ еще отъ искусства.
Родившаяся такимъ образомъ трагедія, имѣя колыбелью религіозные обряды и таинства въ честь божества, осталась достойною своего происхожденія и присвоилась празднествамъ, которыя собирали весь народъ вокругъ алтарей. Представленія, имѣвшія предметъ въ одно время политическій, нравственный и религіозный; представленія, которыя посреди священныхъ обрядовъ вызывали, такъ сказать, передъ глазами народа образы боговъ и героевъ, самыя живыя чувства, самыя важныя поученія; эти представленія должны были имѣть всю пышность, все великолѣпіе, необходимыя для воображенія и для потрясенія души. И все, чѣмъ трагедія должна была дѣйствовать на зрителей, всѣ эти высокія душевныя ощущенія выражала она въ пѣсняхъ хора. Онъ призывалъ боговъ, онъ размышлялъ о силахъ, слабостяхъ, душѣ и участи человѣка, и къ этимъ размышленіямъ, которыя особенно были близкими для Грека, по преимуществу представителя человѣчества, присоединялъ онъ часто самыя любимыя, самыя драгоцѣнныя воспоминанія народа. Хоръ остался слѣдовательно, чѣмъ былъ при самомъ рожденіи драмы; переродиться онъ не могъ; составъ трагедіи освятился религіею, что же могло измѣнить его? Какъ выраженіе народной жизни и религіи, хоръ могъ измѣниться только вмѣстѣ съ ними. Дѣйствительно, начало упадка аѳинской жизни, ея деморализація, было вмѣстѣ и началомъ упадка хора. Уничтоженіе софросины, этой классической гармоніи между душею и тѣломъ, отозвалось и въ драмѣ.
Хоръ, какъ мы видѣли, сталъ при рожденіи драмы зрителемъ дѣйствія; войдя теперь въ составъ драмы, онъ сохранилъ свой характеръ и, играя въ ней ту же роль, сдѣлался представителемъ народа, дѣйствительнаго зрителя драмы; смотрѣлъ вмѣстѣ съ нимъ и судилъ за него; прерывалъ ходъ событій для произнесенія того нравственнаго приговора, голосъ котораго смутно раздавался во всѣхъ сердцахъ, и котораго онъ былъ олицетвореніемъ. Хоръ, это -- лице самобытное, оригинальное, занимавшее умственно мѣсто между драмою и слушателями, какъ и матеріально между сценою и амфитеатромъ; лице, созданіе котораго принадлежитъ исключительно Грекамъ; которое далось имъ случайно и которое они охотно сохранили. Отъ его постояннаго присутствія на театрѣ, отъ безпрерывнаго его отношенія къ драмѣ произошло отчасти единство времени и мѣста, обусловившее греческую сцену и происходившее на ней дѣйствіе. Понятно, что сцена не могла часто перемѣняться, и что между дѣйствіями не могли предполагаться большіе промежутки времени, когда находился здѣсь безпрерывно неотлучный свидѣтель ихъ -- хоръ. Въ греческой драмѣ не находятъ притомъ слѣдовъ раздѣленія ея на акты.
Наконецъ, это постоянное присутствіе передъ сценою столькихъ свидѣтелей; это нравственное и поэтическое величіе хоровыхъ пѣсень, окружавшихъ дѣйствіе, болѣе или менѣе даютъ намъ возможность представить себѣ впечатлѣніе, которое производила греческая трагедія, и вліяніе этихъ пѣсень на ея развитіе. Поэтому ложно было бы полагать, что хоръ есть простое прибавленіе къ древней драмѣ; простой зритель дѣйствія, выражающій одни скучныя нравоученія; ненужный остатокъ первоначальной драмы. Никто, кажется, такъ энергически, вѣрно и остроумно не опредѣлилъ въ этомъ отношеніи характера древняго хора, какъ Гегель, уму и идеальному воззрѣнію котораго обязаны мы яркимъ свѣтомъ, озарившимъ древность. Выпишемъ нѣсколько строкъ объ этомъ предметѣ изъ его Эстетики.
"Хоръ есть нравственный элементъ героическаго дѣйствія, самая его сущность; также, какъ въ противоположность героямъ, дѣйствующимъ на сценѣ, изображаетъ онъ народъ. Это есть плодовитая почва, на которой растутъ и возвышаются дѣйствующія лица, какъ есть цвѣты и деревья, растущіе только на природной, свойственной имъ землѣ. Хоръ есть существенная припадлежность той эпохи, когда развитіе частной свободы не опредѣляется еще гражданскими законами, прочно установленною юридиціею и сочиненными догматами; когда правы являются еще въ ихъ живой дѣйствительности и когда, притомъ, равновѣсіе общественной жизни достаточно обезпечено въ страшныхъ столкновеніяхъ, куда должна увлекать ихъ энергія героическихъ характеровъ. Хоръ именно и даетъ чувствовать, что вѣрное убѣжище отъ этихъ бурь существуетъ, и сознаніе своей безопасности сообщаетъ душѣ зрителя.
"Онъ и не принимаетъ дѣйствительнаго участія въ драмѣ; не приписываетъ себѣ никакого права въ сношеніяхъ съ дѣйствующими лицами; онъ ограничивается выраженіемъ сужденій чисто созерцательныхъ; предупреждаетъ героевъ, жалѣетъ объ участи ихъ, или ссылается на божественные законы и на силы души, которыя представляются воображенію, какъ совокупность верховныхъ божествъ.
"По выраженію своихъ чувствъ онъ лирикъ; но въ основъ его пѣсень равномѣрно сохраняется характеръ эпическій, происходящій отъ общихъ, существенныхъ истинъ, ее составляющихъ. Такъ принимаетъ онъ форму лирическую, которая, въ различіе отъ оды, приближается иногда къ пеану или дифирамбу.