"Это значеніе хора въ греческой трагедіи главнѣйшіе должно быть замѣчено. Какъ самъ театръ имѣетъ свое матеріальное основаніе, свою сцену и свои декораціи, такъ отчасти хоръ составляетъ умственную сцену древняго театра, и его можно сравнить съ храмомъ классической архитектуры, окружающимъ статую бога. Статуи здѣсь -- люди, дѣйствующіе на сценѣ. У насъ же, напротивъ, статуи поставлены подъ открытымъ небомъ и не должны рисоваться на подобномъ полѣ. Новѣйшая трагедія не нуждается въ немъ, кромѣ того, потому, что дѣйствія лицъ ея не имѣютъ такой существенной основы, которая у нихъ заключается въ характерѣ и волѣ лица, равно какъ въ посторонней, по видимому, случайности приключеній и обстоятельствъ." Осмѣлюсь прибавить къ словамъ геніальнаго философа еще слѣдующее замѣчаніе.
Хоръ тѣмъ болѣе былъ свойственъ древней трагедіи, что и въ дѣйствительной тогдашней жизни всѣ событія имѣли сценою площадь и зрителемъ -- народъ. Площадная, публичная жизнь Грековъ, какъ бы отражалась на театръ. Можно не сомнѣваться, что присутствіе на сценъ хора, этого постояннаго зрителя всѣхъ дѣйствій, было для древняго Грека понятнѣе, чѣмъ намъ теперь, когда всѣ дѣйствія ограничены кабинетомъ и совершаются въ семействъ или въ небольшомъ кругу близкихъ людей.
Такова была трагедія, которою любовался, которую любилъ, какъ нѣчто близкое и родное, которую никогда и нигдѣ не забывалъ народъ соотечественный и современный Аристиду, Пиндару, Фидію, Периклу.
Мы имѣли уже случай упомянуть объ эстетическомъ развитіи древнихъ Грековъ; замѣтимъ еще объ удивительныхъ умственныхъ свойствахъ этого народа.
Въ трагедіяхъ, въ особенности же въ комедіяхъ Грековъ встрѣчаются часто тонкіе политическіе и другіе намеки, игра словъ, состоящая иногда въ перемѣнѣ произношенія одной буквы и едва уловимыя даже при чтеніи; но тѣмъ не менѣе эти неуловимыя, какъ кажется, топкости не ускользали отъ слушателей въ общемъ ходѣ піесы, ловились ими на лету, и не только производили свое дѣйствіе, но всегда доставляли живое удовольствіе ихъ аттическому вкусу. Гдѣ теперь найти въ народѣ такой чуткій слухъ, такое быстрое соображеніе, такое любопытное вниманіе, такую страсть къ искусству, страсть, которая конечно была главнымъ источникомъ этихъ, теперь даже непонятныхъ способностей народныхъ?
Какъ древнимъ Аѳинамъ, доставитъ ли въ наше время спасеніе цѣлому городу одинъ, кстати произнесенный стихъ изъ народной, любимой трагедіи? Какъ Сицилійцы аѳинскимъ солдатамъ, даруетъ ли нынѣ врагъ свободу своимъ плѣнникамъ за то, что они, блуждая по непріятельской землѣ безъ пищи, станутъ декламировать драматическіе отрывки?
Замѣчательно, какъ любили и какъ уважали въ древности театръ. Безъ всякой гиперболы можно сказать, что греческая трагедія не сходила со сцены дѣйствительной жизни, и не только въ самой Греціи, ея отечествѣ, но и вездѣ, куда проникло греческое образованіе. Изъ примѣровъ, подтверждающихъ эту истину, и которыхъ, по многочисленности ихъ, невозможно всѣхъ сюда внести, приведемъ только нѣкоторые.
Въ Македоніи греческая трагедія иногда драматически соединялась съ исторіею. Она забавляла царя Филиппа, когда онъ получилъ извѣстіе о взятіи Олинѳа. Въ 336 году, когда этотъ счастливый побѣдитель Грековъ, сдѣлавшись ихъ генералисимусомъ, гордо торжествовалъ напередъ побѣду надъ Версіею, къ завоеванію которой намѣревался онъ ихъ вести, и праздновалъ въ то же время бракосочетаніе дочери своей Клеопатры; греческая трагедія, призванная къ его празднествамъ, невольно возвѣстила ему устами одного изъ своихъ представителей, великаго актера Неоптолема, зловѣщее, хотя непонятое, предсказаніе о близкой его кончинѣ. Въ концѣ одного роскошнаго пира, бывшаго началомъ предназначенныхъ торжествъ, Филиппъ просилъ этого актера сказать какіе нибудь стихи, которые соотвѣтствовали бы настоящимъ обстоятельствамъ. Неоптолемъ, относясь къ персидскому царю, но безсознательно угрожая не ему, а самому Филиппу, произнесъ слѣдующіе стихи:
"Твоя гордая мысль носится теперь въ дальнѣйшихъ высотахъ неба, и надъ обширными, плодоносными равнинами земли. Ты мечтаешь только, какъ бы нагромоздить зданіе на зданіе, безумно отодвигая все предѣлъ твоей жизни; а вотъ, скрывая въ темнотѣ свои быстрые шаги, идетъ невидимо къ тебѣ, чтобы похитить долгія твои надежды, печальный богъ смерти!"
Пророческій смыслъ этихъ словъ ускользнулъ отъ опьянѣнія Филиппа и гостей его. На другой день, съ утра толпился уже народъ въ театрѣ, гдѣ Неоптолемъ, въ страстной трагедіи, долженъ былъ играть передъ царемъ. Всѣ были въ ожиданіи. Открылось религіозное шествіе. Глазамъ толпы предстали, выработанные лучшими художниками и великолѣпно украшенные, образы двѣнадцати боговъ, и тринадцатый, образъ самого царя, который, какъ и другіе, помѣщенъ былъ скоро на престолѣ, среди небеснаго сонмища. Наконецъ показался предметъ этой апотеозы, самъ Филиппъ, облаченный въ бѣлую одежду. Онъ удаленъ отъ тѣлохранителей, которымъ не велѣлъ за собою слѣдовать, желая казаться хранимымъ единственно любовію Грековъ. И между тѣмъ, какъ онъ съ жадностію склоняетъ ухо ко всеобщимъ восклицаніямъ, привѣтствующимъ его, какъ счастливѣйшаго смертнаго,-- падаетъ онъ, пораженный внезапнымъ ударомъ кинжала Павзанія. Неоптолема спрашивали, какою изъ трагедій Эсхила, Софокла и Еврипида любуется онъ наиболѣе? "Я не любуюсь уже ни одною" отвѣчалъ онъ. Онъ видѣлъ, на сценѣ болѣе великолѣпной, трагедію Филипповой смерти. Много лѣтъ спустя, римскій императоръ, Калигула, умерщвленъ былъ въ театрѣ, во время представленія той же самой трагедіи, которую долженъ былъ играть Неоптолемъ передъ Филиппомъ.