-- Ну! опять слѣдствіе! опять работа тайной канцеляріи, снова дыба и плеть!... Не успѣли съ однимъ расправиться... О, Господи!...
-- Оскорбитель скрылся!... Владыка простилъ, не велѣлъ ловить.
-- Истинный владыка!-- многомилостивъ и жалостливъ!...
Ботъ съ разговаривающими поровпялся съ лодкой, въ которой сидѣли наши знакомцы, Михайло Васильевъ съ женой, красивой молодой женщиной, и его подручный, Петръ. Васильевъ ловко правилъ рулемъ, а Петръ работалъ веслами, какъ искусный матросъ.
-- Слышишь, Михайло Васильичъ! обратился подручный,-- тутъ дѣло что-то нечисто!... Я тебѣ баялъ, что видѣлъ Аввакума на площади... Что-то очень торопился онъ отъ домика царскаго и шелъ къ палатамъ князя Меньшикова, озираясь. Я не окликнулъ его, да и онъ не видалъ меня... что-то сумнителенъ онъ. Слышь, и владыку оскорбили, разсказываютъ... Вѣрно тутъ были раскольники.
-- Озлоблены еретики!... Зѣло озлоблены на Ѳеофана!... И Аввакума выведемъ на свѣжую воду. Пожди мало, Петръ, мы его разспросимъ, какъ въ лавку придетъ, отвѣчалъ Михайло Васильевъ, поворачивая лодку къ Адмиралтейству, по деревяннымъ сходнямъ котораго и вышелъ съ женой на берегъ, а Петръ поѣхалъ дальше.
-- Зачаль лодку-то, да обѣдать приходи! крикнулъ Петру Михайло, оборотясь назадъ.
Троицкая площадь опустѣла, лишь изрѣдка шли прохожіе; только у австеріи нѣмца Фельтена было шумно и визжала музыка. Въ палисадничкѣ за столами сидѣли и пили пиво; чрезъ раскрытыя окна слышался звонъ стакановъ, щелканье игральныхъ костей и громкій разговоръ на разныхъ языкахъ.
Изрѣдка вырѣжется восклицаніе, покрытое общимъ смѣхомъ.