Аввакумъ упалъ на колѣни.
-- Прости... каюсь!... по неразумію!... съ презѣльнаго страха!... зарыдалъ онъ....
-- Ну, горевать некогда! воскликнулъ бояринъ,-- надо какъ-нибудь вывертываться, коли Богъ попустилъ...
Черезъ пять минутъ на усадьбѣ началась страшная бѣготня и тревога.
Что-то рубили, въ саду запылалъ костеръ, посыпались въ огонь книги, иконы; входъ въ нодполицу, гдѣ была моленная, зарывали землею и утаптывали, чтобы незамѣтно было его... Снаряжались подводы.
-- Спасайся, братія, наутро можетъ и команды придутъ! слышался голосъ Кравцова... Тутъ же рѣшено было и средство уничтожить уличающую ихъ всѣхъ котомку, если она еще не представлена въ полицію,-- въ эту же ночь одновременно поджечь и домъ Михайла Васильева, и лавку въ "гостинъ-дворѣ". Осталась ли котомка въ лавкѣ, или взята Михаиломъ домой,-- она должна сгорѣть, а вмѣстѣ съ нею и обличительные документы противъ множества монастырей и разнаго чина лицъ.
-- Все одно на плаху идти, говорилъ Аввакумъ,-- а я выкраду котомку или зарѣжу Мишку-книжника!...
Въ эту же ночь въ небольшой свѣтлячкѣ Михайла Васильева происходилъ разговоръ между нимъ и его подручнымъ, Петромъ. Они спорили, кому представлять, котомку въ тайную канцелярію и получить, въ качествѣ доносчика, "первый кнутъ ", а потомъ чуть-ли не годы волочиться но тюрьмамъ и острогамъ, терпѣть очныя ставки и проч.
-- Михайло Васильичъ, увѣрялъ Петръ лавочника,-- ты только припамятуй, что ты семейный человѣкъ, жена молодая, сынишко маленькій -- на кого ты ихъ снокинешь?... А я одинокій бобыль, голъ, какъ соколъ, обо мнѣ никто не заплачетъ... мнѣ въ самый разъ волочиться по острогамъ.
-- Петръ, братъ мой! спасибо тебѣ! только вѣдь не надолго и я останусь на свободѣ -- какъ только разыщутъ злодѣевъ, такъ и меня потянутъ на очныя ставки съ Аввакумомъ, за что же тебѣ...