-- Нѣтъ, Михайло Васильичъ, это еще когда будетъ!-- ты въ то время устрой жену и робенка, въ Москву ихъ пошли, а то что съ ними будетъ теперь?... Вѣдь завтра же быть тебѣ въ казаматѣ!... не снокидай ихъ!... Я объявлю слово и дѣло и представлю котомку...
Михайло колебался согласиться на великодушное предложеніе подручнаго, тотъ уговаривалъ его, побуждаемый своимъ честнымъ русскимъ сердцемъ и жалостью къ семейству Васильева, которое онъ любилъ.
Вдругъ въ это время на ближней гауптвахтѣ забарабанили тревогу и зазвонили въ колоколъ, а на улицѣ раздались крики: пожаръ! пожаръ!
Наши собесѣдники прислушались; за окнами поднялся шумъ и грохотъ колесъ; Михайло Васильевъ взялъ шапку и вышелъ изъ дому, за нимъ послѣдовалъ и Петръ. Но каковъ же былъ испугъ Васильева, когда онъ увидѣлъ, что всѣ бѣжали къ гостинъ-двору, откуда поднимались клубы краснаго освѣщеннаго огнемъ дыма.
-- Батюшки! гляди, Петръ, да никакъ это гостинъ-дворъ горитъ? воскликнулъ Васильевъ.
-- Онъ и есть! онъ горитъ! подтвердилъ Петръ, и оба побѣжали къ мѣсту пожара.
На црешнективѣ былъ шумъ, крикъ и грохотъ, люди бѣгали взадъ и впередъ; кто съ багромъ, кто съ топоромъ спѣшили къ пожару; вотъ прогрохотала по камнямъ мостовой водокачалка изъ Адмиралтейства, которую везли матросы, припрягшись къ ней со всѣхъ сторонъ.
Добѣжавъ до мѣста пожара, Михайло Васильевъ и Петръ увидѣли, что горитъ сосѣдняя съ книжною лавка, но пожаръ уже почти прекращенъ подоспѣвшими людьми, благодаря близости рѣчки Мьи (нынѣшней Мойки), откуда ведрами таскали воду и залили начинавшійся огонь. Почти всѣмъ прибѣжавшимъ на пожаръ, а также и водокачалкѣ, пришлось возвращаться назадъ.
-- Неладное дѣло! толковали въ народѣ,-- слышно -- лавку-то подожгли.
-- Какой-то сторожъ видѣлъ, какъ поджигатель бѣжалъ, онъ крикнулъ, чтобы ловили, да злодѣй скрылся.