-- Вотъ-то проклятый денекъ! говорилъ Михайло Васильевъ, возвращаясь домой... Но вдругъ раздались новые крики: пожаръ! и вся масса народа бросилась въ противоположную сторону отъ гостинъ-двора.
-- Нашъ домъ горитъ, Михайло Васильичъ! крикнулъ Петръ.
-- Неужто!... Господи!... Бѣжимъ, Петръ, скорѣй! заговорилъ не своимъ голосомъ Васильевъ и, сбивая съ ногъ попадавшихся на дорогѣ, помчался домой... Сердце его сжалось страхомъ за свою семью, которую онъ оставилъ спящею...
Первыми добѣжали они до дому и вскочили въ калитку. Дымъ подымался отъ задняго флигелька.
-- Петруша, голубчикъ! бѣги туда... я сейчасъ! задыхаясь, говорилъ Васильевъ и самъ бросился въ комнатку, гдѣ спала его жена съ маленькимъ сыномъ.
-- Господи! благодарю Тебя! воскликнулъ онъ съ облегченнымъ сердцемъ, увидя, что семья его цѣла и покуда внѣ опасности.
-- Тамъ зальютъ, сюда не дойдетъ, мелькнуло въ головѣ его.
На встрѣчу ему выбѣжала Авдотья съ плачущимъ ребенкомъ на рукахъ.
-- Миша! горимъ!... Гдѣ ты былъ, желанный?
-- Не бойся, Дунюшка! куда ты?... Флигелекъ загорѣлся -- сюда не дойдетъ... Пойди, родная, опять въ свѣтелку, да уйми Гришуху... Ничего, Богъ милостивъ, береги добро -- растащутъ!... Гостинъ-дворъ горѣлъ -- я тамъ былъ, уговаривалъ жену Михайло, и она снова ушла въ комнатку, утѣшая сына, а Васильевъ пошелъ отворять ворота стучавшемуся народу. Небольшой дворикъ мигомъ наполнился народомъ; флигелекъ начали растаскивать но доскамъ, и огонь прекратился, не перейдя на сосѣднія свѣтлицы, гдѣ жилъ самъ Михайло Васильевъ.