Дрожа отъ страха и прислушиваясь къ шуму и крику на дворѣ, сидѣла на постели совсѣмъ одѣтая Авдотья и держала на рукахъ сынишку, который унялся и началъ засыпать. Глаза ея, полные слезъ, были обращены на освѣщенный ламнадою образъ; она шептала всѣ, какія знала, молитвы, прося Бога отвратить отъ нихъ бѣду...
А на дворѣ и на улицѣ слышался крикъ; что-то ломали, трещали доски...
-- Эка бѣда, эко наказаніе Божіе! хорошо, что въ флигелькѣ-то ничего путнаго не было, думала Авдотья,-- и отчего бы это, кажись, загорѣться, флигельку?-- съ недѣлю ужь и не ходили туда!... Ужь не вороги ли злые подпалили? да кому?... Миша мой смирный, никого не обижаетъ... Скученъ сталъ что-то онъ!... Охъ, недоброе чуетъ мое сердечушко!... Быть бѣдѣ, быть горю лютому!... И глаза Авдотьи снова обратились на икону съ мольбою...
Суета на дворѣ почти прекратилась, дворъ опустѣлъ и лишь кое-кто еще заливалъ тлѣющія доски. Петръ распоряжался всѣмъ, а Михайло снова пошелъ къ женѣ утѣшить и успокоить ее.
-- Это Аввакумъ, это раскольники! думалъ Михайло Васильевъ,-- это ихъ рукъ дѣло, въ отместку хотѣли сжечь меня, а зачѣмъ же имъ требовалось поджечь и гостинъ-дворъ?... Но тутъ мысль о котомкѣ сразу освѣтила для него всю эту исторію.
-- А! такъ не хотѣли ли еретики вмѣстѣ съ домомъ котомку сжечь! воскликнулъ Михайло и кинулся въ свою свѣтлицу, находившуюся рядомъ съ жениной и запертую имъ на замокъ при выходѣ на пожаръ въ гостинъ-дворѣ. Замокъ цѣлъ -- значитъ и котомка и цѣла... Слава Богу!
Васильевъ отперъ свою комнату, вошелъ въ нее и нашелъ все въ порядкѣ; предательская котомка лежала подъ столомъ...
-- Тутъ!... не уйдете теперь, еретики! богохульники проклятые! разсуждалъ про-себя Васильевъ, запирая за собою дверь на задвижку.
Въ его чувствахъ произошелъ переворотъ: страха передъ мытарствами суда и тайной канцеляріей, который мучилъ его еще за два часа до этихъ пожаровъ,-- не осталось и слѣда! Его мѣсто заняла злоба на враговъ царя, простершихъ свою дерзость слишкомъ далеко, дошедшихъ до крайняго продѣла озлобленія. Только одно еще мучило его -- это участь семьи: покуда онъ выхлопочетъ, чтобы ее обезпечили или отправили въ Москву, гдѣ жили всѣ его и женины родные, до тѣхъ поръ онѣ натерпятся горя въ чужомъ городѣ, безъ родныхъ и знакомыхъ...
Тяжело было на душѣ Михайла Васильева; онъ сѣлъ на стулъ, усталый душою и тѣломъ это всѣхъ волненій и суеты этого "проклятаго ", какъ онъ назвалъ, дня.