-- Есть и прибыль; рублевъ десятка на два наохотничалъ, на нуждишку.
-- Не весела эта охота, сказалъ я.
-- Кому какъ, а мнѣ весело и за земляными ходить. Вотъ, видите эту большую дуплистую иву, что промежъ двухъ березъ-то; подъ этой ивой, по разъ, нашелъ я хоря: помучилъ же онъ меня, проклятый.
-- Какъ помучилъ?
-- Да такъ, задалъ надзолу: всю ноченьку за нимъ промаялся; насилу взялъ. Въ тотъ день за работой чтоли долго провозился, задержало-ли что, теперь не помню, только больно поздо вышелъ я на охоту. Ружье съ собой взято было. Не успѣлъ я свернуть въ эти нивы, Злобный залаялъ по земляному, слышу, и Проворко подоспѣлъ, обѣ стономъ -- стонутъ. Я къ нимъ на голосъ; да все въ пробѣгъ. Теметь такая; только и свѣту, что отъ звѣзды, да отъ мѣсяца, и то не постоянный былъ свѣтъ: облака тащились, застилало; безперечь затыкаюсь, за кочки, да падаю. Подбѣгаю. Собаки вонъ у той ивы, что давя показывалъ; корень такой раскидыстый у ней, растетъ на большомъ коблюху. Вижу -- мои собаки горячатся, такъ и рвутъ коренья. Хорь звѣрь вонючій: жарко чуютъ. Вотъ разрубилъ я въ коблюхѣ большую дыру. Злобный въ нее весь залѣзъ, визгомъ -- визжитъ тамъ,-- видно близко заслышалъ. Проворно обострожился; смотритъ, не выскочитъ-ли гдѣ земляной. Славная была собака этотъ Проворко, съ соображеніемъ. Такъ, ни за что довели ее у меня. Ужь какъ жалко было. Хорошая собака для меня пуще богъ-знаетъ чего. Ну, вотъ, хорошо. Началъ я въ коблюхъ палкой тыкать то съ той, то съ другой стороны; нѣтъ, затаился проклятый; даже не отзовется. Иной разъ сейчасъ-же застрекочетъ; точно скажется, что вотъ, молъ, я здѣсь. Тутъ же возился, возился -- ничего нѣтъ. Давай опять рубить коблюхъ; вездѣ понадѣлалъ дыръ,-- хоть человѣкъ полѣзай, не то-что собака: нѣтъ пути, ничего не слышно. А собаки не отстаютъ: возятся около коблюха, лаютъ, визжатъ, грызутъ коренья, да и конецъ дѣлу. Что за чудо! Вотъ началъ я опять рубить; цѣлаго мѣста не оставилъ, весь коблюхъ разворотилъ; не только хорьку, мышѣ бы негдѣ усидѣть. Нѣтъ ничего. Ума не приложу, гдѣ затаился. Часа три такъ дармя промучился. Неужто собаки облаялись? Плюнулъ, заткнулъ топоръ за поясъ, взялъ ружье и хотѣлъ ужь прочь идти. Вдругъ Злобный какъ завизжитъ благимъ-матомъ и, слышу, хорь застрекоталъ. А! думаю, вотъ поймалъ. Подбѣгаю. Покинь, покинь! кричу. Нѣтъ, обмишурился, не тутъ-то было. Собаки царапаютъ лапами, да грызутъ самый корень-то у ивы. Ужъ тутъ веселѣе стало водиться: узналъ, что не даромъ -- хорь есть. Подсунулъ палку подъ корень, а въ ивѣ-то, въ стволѣ, было дупло большое. Онъ, проклятый, дуй его горой, со страсти и забился туды на-туго. Никакимъ манеромъ ни взадъ, ни впередъ: сидитъ -- себѣ какъ въ печуркѣ. Еще одна минуточка, такъ-бы и просидѣлъ; спасся бы окаянный. Совсѣмъ прочь хотѣлъ идти, ужь было и собакъ сталъ откликать; да Злобный потянулъ видно его за задъ, онъ и отозвался. Какъ теперь быть, какъ его достать оттоль. Думалъ, думалъ: дай, вытащу рукой за хвостъ, брошу собакамъ и дѣло съ концомъ. А годой-то рукой взять боюсь: онъ зубомъ такой ѣдовой, больно можетъ укусить. Со мной ужь было по разъ: извился какъ змѣя, да такъ вцапился въ рукавъ,-- насилу могъ оторвать. Вотъ, надѣлъ я рукавицу, ощупалъ дупло, такъ руку-то не могу просунуть, и собаки-то никакъ не могутъ забить морду подальше, чтобы къ нему-то подобраться; по той причинѣ, что все толстые корни, ну, и не допущаютъ. Прибились они, сердечныя,-- въ грошь: все грызли да рыли. Проворко до того уморился, что ужь легъ оподля коблюха.. Разрубилъ я еще корни -- рука пролѣзла, я схватилъ хоря за задъ,-- тащу; а онъ упирается, цывкаетъ; собаки вслушались, бросились опять къ коблюху, обострожились. Выбросилъ я его: Проворко, Злобный! вото! возьми, возьми! Собаки засовались, стали хватать... прахъ вѣдаетъ,-- какъ прометались, ускользнулъ! такая напасть! чего ужъ, въ рукахъ былъ, да и тутъ... Ну, да и то сказать, темно было, хоть глазъ выколи: время близилось къ полуночи, мѣсяцъ закатился, а отъ лѣсу-то мракъ такой!.. Вотъ начали собаки разыскивать. Долго таково нюхрили: то въ коблюхъ сунутся, то опять назадъ, то въ кочку. Такая кочка тутъ была; видно, и тутъ-надушилъ. Нюхрили, нюхрили,-- подали на слѣдъ и бросились съ лаемъ, съ визгомъ: знамо дѣло, по горячему слѣду гонятъ и по хорю, какъ по зайцу. Повели собаки, да все болотомъ-то, ольшиной-то. Я вслѣдъ за собаками, чтобъ безъ меня не задавили. Задавятъ -- покинутъ,-- что толку, въ прокъ не пойдетъ. А тутъ такое мѣсто гадкое: кочки, кубринникъ, хламъ; бѣжать неспособно; да и ночь-то глухая: спотыкаюсь, надаю; наказанье, да и только; а все охота!.. слышу, мои собаки повели на берегъ. Славно, думаю, хоть изъ болота-то выберусь. Нива случилась; съ нивы на берегъ дорога; я по ней. Вотъ, выбѣжалъ къ рѣкѣ. Что за чудо! ужь собаки на той сторонѣ, такъ стономъ и стонутъ на одномъ мѣстѣ: дибо хорь опять забрался въ коблюхъ, либо въ берегъ, въ трещину. Это часто бываетъ. Что дѣлать? Шексна вчера только что встала, ледъ не надежный. Да и ночь-то -- зги невидно. Ну, какъ въ полынью юркнешь? А охота такъ и подмываетъ, такъ и подталкиваетъ... Охъ, охота, охота! взяло меня раздумье. А собаки-то тамъ рвутъ и мечутъ, рвутъ и мечутъ. Ну, думаю, была, не была: гдѣ суждено умереть, того мѣста не обойдешь, не объѣдешь. Сотворилъ молитву, перекрестился -- угодникъ божій, Никола Чудотворецъ, спаси!.. Спустился ко льду, попробовалъ топоромъ у берега -- крѣпокъ. Я и разсудилъ: собаки, молъ, бѣжали вмѣстѣ; двѣ-то будутъ противъ одного меня; ихъ подняло, такъ авось и я не провалюсь. Опять перекрестился, простился съ батюшкой, съ матушкой, со всѣмъ бѣлымъ свѣтомъ и побѣжалъ на ту сторону. Ледъ трещать, я бѣжать; ледъ трещать, я бѣжать. Такъ и гнется, такъ и визжитъ подъ ногами; а не проламывается: осенній ледъ не то, что вешній -- прочнѣе. Перебѣжалъ благополучно. Чья-то молитва до Бога дошла? Вотъ оно что значитъ вдаться человѣку въ охоту: всякое разсужденье потеряетъ, совсѣмъ безъ ума. Ну, чортъ ли совалъ въ такую пропасть изъ-за хорька. Сгибъ-бы низа что и искать было бы негдѣ. Выбѣжалъ я въ гору. Не слышно моихъ собакъ, смолкли. Опять досадно: видно задавили; пропадетъ хорь. Вотъ, слышу что-то въ кусточкѣ, близехонько, шевелится. Я туда. Ко мнѣ на встрѣчу Проворко. Смотрю, гдѣ Злобный? Нѣтъ его. Я смѣтилъ дѣломъ-то, да въ кусточикъ. Вглядываюсь, а Злобный стоитъ у пня, да что-то лижетъ. А это онъ хоря. Онѣ безъ меня его обработали. Вижу, лежитъ задавленный около пня -- окочурился. Ну, вотъ, и ладно, безъ хлопотъ; шкурка, кажись, цѣла, не попорчена. Онѣ у меня такія собаки вѣжливыя: не истреплютъ, не изорвутъ. Ужъ назадъ побоялся ночью черезъ рѣку; проходилъ до утра по той сторонѣ; еще взялъ одного хоря; а на зарѣ убилъ тетерева польника. Славная была заря: тишь, туманъ такой, морозъ. Вылетъ тетеревей былъ большой, можно бы поохотиться еще, да ужь мнѣ не до того было; всю ноченьку проходилъ, усталъ; ко сну такъ и клонитъ. Нашелъ большой шестъ -- оно съ шестомъ-то по льду безопаснѣе -- и насупротивъ дома хорошохонько перебрался на свою сторону.
-- Хороши хорьки были?
-- Одинъ, первый-то, знатный, чистый хорь былъ; до послѣдней шерстинки весь выкупилъ. Ну а другой-то не такъ чтобы.
-- Что, изъ окружныхъ-то деревень ходятъ сюда за хорьками?
-- Гдѣ же не ходить, ходятъ. Только на нашей-то сторонѣ чужимъ не позволяемъ: народецъ, вѣдь, бархатный,-- обчистятъ все, хоть шаромъ покати. Собаки же у нихъ добрыя, время праздное.
-- Смотри, Абрамъ -- вѣдь, глухарка?