-- Да что,-- помѣшала толстопятая ворона, чортова бабушка, пугало окаянное, дери ее горой-то, проклятую! я, знаете, подбираюсь къ тетерѣ-то -- гдѣ ни-возьмись эта дура, начала виться надъ головой, да орать во все горло, глотку-то распустила: благо голосъ дурацкій есть; ну, и переполошила тетерю: не допустила, снялась съ дерева. Я ударилъ со злости въ-летъ, да ужъ поздно и сквозь сучья: цѣлехонька полетѣла!..
-- Такъ и есть! Я ожидалъ этого... Кушь, Армида, кушь!.. Я напередъ зналъ, что съ тобой случится какой нибудь грѣхъ. Съ тобой всегда ужь такъ бываетъ.
-- Какъ бы не ворона -- не говоря убилъ бы. Какіе большіе, сказалъ Абрамъ, приподнимая глухаренковъ, больше матки будутъ.
-- Не знаю, сравнить не съ чѣмъ, матка-то не убита. Второго я отлично срѣзалъ, не пошевелился.
-- Славно, что тутъ и говорить. Первой-то было на меня; ужъ я и изгомился -- въ случаѣ вотъ промахъ, такъ съ моею ляжетъ. Да нѣтъ, уложили обоихъ. А тетерю жалко. Эка напасть вѣдь какая. Еще бы сажени двѣ податься и капутъ. Со сковороды улетѣла: не въ счастливый часъ вышелъ. А вы, хорошо! Да смотрите, тутъ еще ихъ есть, не только что два были; по кочкамъ должно быть всѣ разсовались; мѣсто, видите, неровное какое. Заряжайте скорѣй. А собака-то! Армида-то! эка умница какая. Лежитъ, голубушка, пока не нарядятъ на работу. Золото, а не собака! Поди съ другой, справься. Зарѣжь, такъ не оторвешь, если дичь на носу. Вотъ у Александра Михалыча Султанъ: иной разъ кричитъ, кричитъ -- Султанъ! Султанъ! Султашка! Надсадится кричамши, инда горло у сердечнаго перехватитъ; а Султанъ и ухомъ не ведетъ, какъ будто не до него и дѣло. Занесется къ чорту на кулички и гоняетъ дичь что есть мочи. Тутъ тѣ и стойка, тутъ тѣ и вѣжливость, Да, хорошая собака дорого стоитъ. Все бы отдалъ за хорошую собаку -- жену бы отдалъ. Нашей Армидѣ чутье-бы подлиннѣе, да въ лѣсу бы не отрыскивала,-- тысячная была бы... Готовы? Пущайже собаку!
Все это проговорено было Абрамомъ, пока я заряжалъ ружье. Армида лежала. Вообще она была собака хорошая; но за ней водились грѣшки, чрезвычайно возмущающія охотника. Найдетъ выводокъ тетеревей, разсѣявшійся по-одиночкѣ,-- тутъ-то бы и потѣха охотнику: тетеревята поднимаются по одному, слѣдовательно, стрѣлять можно по каждому; но съ моей собакой не всегда это удавалось. По первому она стоитъ хорошо, покойно; надъ вторымъ стойка уже короче, тревожнѣе; а по третьему чуть подхватитъ и бросилась. Выстрѣлилъ два раза и пока заряжаешь, она подняла три, четыре штуки. Во избѣжаніе этой, очень непріятной и излишней услужливости моей Армиды, я пріучилъ ее лежать, пока заряжаю ружье. Труда было не мало, но изъ умной и робкой собаки, употребивши побольше терпѣнія, чего не можно сдѣлать. Повиновеніе Армиды по слову "кушь", всегда удивляло Абрама и вызывало съ его стороны большія ей похвалы.
-- Ну, теперь шершь, Армида! Шершь! Тсс... Тише! смотри, Абрамъ, береги! Тубо! Стрѣляй-ка! теперь твой чередъ. А какова стойка-то у собаки! Картина!..
Армида сдѣлала стойку надъ маленькимъ ивовымъ кустикомъ, куда очень удобно было спрятаться тетеревенку. Абрамъ торопливо подошелъ къ собакѣ, сдернулъ фуражку на затылокъ, чтобы не застилъ козырекъ, и взвелъ курки. Армида стояла твердо.
-- Посылай ее! шепнулъ я Абраму.
-- Пиль! Армида!