-- А что?
-- Стрѣлки плохіе-съ, а туда же суются. Каженный день слышишь: Голубевъ, пойдемъ! сведи на хорошія мѣста. Дѣлать нечего, пойдешь: наше дѣло подначальное.
-- Съ кѣмъ же это ты ходилъ?
-- Да съ братцами нашего капитана, ваше благородіе.
-- Кажется ты страстный охотникъ-то, для тебя бы все равно, съ кѣмъ-бы не идти въ поле?
-- Это-то правда-съ! да, вѣдь, вчужѣ сердце надрывается, смотря на ихнюю охоту; два остолопа эдакихъ выросли, а ума не вынесли: никакой смётки нѣтъ.
-- Чѣмъ же они тебѣ такъ насолили? спросилъ Абрамъ.
-- Да всѣмъ: безтолковы очень и меня чуть въ исторію не ввели.
-- Въ какую исторію?
-- А вотъ выслушайте какая грѣховодная оказія случилась: пошли это мы къ Станову на болота. Въ тѣхъ мѣстахъ вы, вѣдь, не бывали-съ, не знаете приволья-то тамошняго... Мѣста всѣ этакія обширныя: мочевины съ болотнымъ хвощемъ, да приболоти съ густой осокой и дудышникомъ, утки, какъ мякины, есть гдѣ душѣ развернуться. Ружье со мной долгачъ было-съ, а дробь рубленая. Къ настоящей-то теперь, вѣдь, приступу нѣтъ: дорога-съ {Въ 1834 году свинецъ былъ 20 к. фунтъ по случаю войны.}, не по карману нашему брату солдату, а тутъ возьмешь некупленыхъ пуль, выколотишь на обухѣ, нарубишь верешечками, и такъ-то-ли знатно отжариваешь, что на поди. Изъ собакъ Буфетко со мной былъ, а съ барами Розка, такъ самая непрокая сабаченка, изъ полекъ. Приходимъ на мѣста-съ. Мои господа съ кипяточку-то тотчасъ же разбѣжались по болоту. Заломили фуражки, замки у ружей на взводахъ, одинъ передъ другимъ наперерывъ лупятъ впередъ безъ всякаго толку, удержу нѣтъ! Утки изъ хвощинъ то-и-дѣло начали стадами подниматься, и пошла потѣха: бацъ, да бацъ на воздухъ, бацъ, да бацъ безъ выдержки, безъ прицѣлу; собаченка гоняетъ, они орутъ, дичь летитъ, въ болотѣ только стонъ стоитъ отъ крякотни. Ну, думаю, соколы,-- много набьешь съ вами дичи. Взялъ, да и пошелъ отъ нихъ въ другую сторону-съ. Только этакъ отвернулся,-- стадо пилохвостовъ изъ-подъ ногь. Я какъ хлестону изъ своей фузеи -- тройка и покатилась. Оглянулся я на ихъ благородій-то: куда тебѣ, и не замѣтили моего выстрѣла, дуютъ себѣ и въ хвостъ и въ гриву, да и все тутъ. Разошлись мы. Въ тотъ день мнѣ посчастливило сильно; набилъ я дичи столько, что едва въ моготу тащить. Солнце ужь сѣло за-лѣсъ, какъ кончилъ я охоту, вышелъ на дорогу и побрелъ полегоньку къ городу. Вотъ, вижу и мои охотники тянутъ изъ болота. Смотрю на торока: у одного болтается чиркушка, у другаго утенокъ нырковой; гдѣ-то угораздило убить. Увидали меня и давай дивоваться, какъ вороны каркать: ай, ай, Голубевъ! Дичи-то у тебя что, дичи-то. Подари, пожалуста, голубчикъ, по парочкѣ!-- Дѣлать было нечего, далъ я имъ по парочкѣ кряковневъ-пошли вмѣстѣ. Идемъ-съ этакъ, да тараторимъ; я легонько подсмѣиваюсь надъ ними, вдругъ старшій-то и говорить: Голубевъ! ночуемъ у попа въ кулигѣ; до городу-то идти еще далеко, пріусталъ, говоритъ, я больно; а попъ знакомый, радъ будетъ и чаемъ напоитъ. Какъ, молъ, вашему благородію угодно будетъ; пожалуй, говорю, и у попа ночуемъ; мнѣ все равно. Приходимъ черезъ полчасика къ попу. Попъ старикъ вожеватый, разговорчивый; попадья бабица такая, тремя охабками не охватишь, на рѣчахъ гудокъ, а дѣло такъ въ рукахъ и кипитъ. Пошла у нихъ хлопотня, чаемъ угощать начали, и мнѣ стакамъ вынесли-съ. Разумѣется, вмѣсто стакана-то чаю, лучше бы гораздо хорошую столбуху водки, ну, да и на томъ спасибо: все же теплоту по сердцу пустилъ. Послѣ чаю дали еще поужинать и даже собакъ накормили. Барамъ моимъ отвели покой въ комнатахъ; а я одинъ одинехонекъ улегся на кухнѣ. Кухня такая большая, чистая, вездѣ прибрано, вымыто: видно, что хорошая въ домѣ хозяйка-съ. Завалился я это на печь таково знатно, и только что началъ засыпать, вдругъ Розка, собаченка-то, прыгъ ко мнѣ, забралась за спину и давай чесаться: то за ухомъ смурыжетъ лапой, то за загривкомъ; фыркотню такую подняла, возится, отряхивается, скулитъ -- не даетъ, проклятая, покою... глазъ не могу сомкнуть... Раздосадывалъ я на нее, да напрямикъ ее съ печи-то долой! Бултыхъ моя Розка, и прямо попала въ квашню. Квашня-это поставлена была у попадьи на шесткѣ въ пребольшущей квашенкѣ, такъ и врѣзалась въ нее собаченка по самыя уши. Насилу-насилу она вылѣзла оттуда, вся перемазанная, точно штукатуркой покрыта, и начала отряхиваться; весь полъ и стѣны забрызгала тѣстомъ. Вижу дѣло плохо-съ,-- попадья сгонитъ меня со свѣту; я поскорѣй съ печи-то долой, давай одѣваться, да обуваться, схватилъ дичь, ружье,-- смотрю, гдѣ Буфетка? нѣтъ его нигдѣ, канальи! Вдругъ, что же вижу-съ? Забрался онъ, шельмецъ, на залавкѣ въ желобъ съ мукой, что гдѣ хлѣбы катаютъ, перепатрялся весь въ мукѣ какъ кипень бѣлый, вздернулъ ноги къ верху и спитъ себѣ на спинѣ преспокойно. Тутъ ужь меня изъ ума выкинуло. Схватилъ я Буфетку и безъ памяти бросился въ городъ. Ихъ благородія такъ тамъ и остались... Такъ вотъ она-съ, какая грѣховодная оказія-то случилась.