-- Что же попадья-то послѣ, попадья-то? спросилъ Абрамъ, покатываясь со смѣху отъ разсказа Голубева, переданнаго съ комическою важностію.
-- Что попадья-то? прахъ ее вѣдаетъ что, я у нея не бывалъ послѣ, не смѣлъ глазъ показать; а стороной слышалъ, что озоруемъ меня зоветъ.
-- Чѣмъ же тутъ ихъ благородія-то виноваты? спросилъ я Голубева.
-- А какъ же не виноваты-съ: первое, носились по болоту, какъ бѣшеные, примучили только себя попусту, потомъ паршивую эту собаченку таскали съ собой; а тутъ по ихъ же милости къ попу ночевать... оно дѣло-то и выходитъ, что они виноваты-съ.
-- Ну, если разсуждать такъ, такъ, пожалуй, что они и виноваты.
-- То-то, я думаю тебя попадья-то золотила, какъ увидала твои проказы? спросилъ снова Абрамъ.
-- Конечно золотила; гдѣ же не золотить -- хоть до кого доведись!
Позаправившись порядочно попутниками, всѣ мы почувствовали расположеніе соснуть. Натеребили изъ стога сѣна, разбили его въ мягкій постельникъ и преспокойно улеглись на этотъ здоровый и ароматный пуховикъ.
VII.
Первый возсталъ отъ сна Абрамъ, за нимъ поднялись и мы. Солнце склонялось къ западу, жаръ спалъ и подулъ легонькій вѣтерокъ. Забороздило поверхность рѣчки Шуйги, закачались на ней широколиственные лопухи, зашевелилась по краямъ ростущая осока и зашептали трепещущіе листья на деревьяхъ. Черные стрижи визжали надъ нашими головами, со свистомъ разрѣзывая воздухъ своимъ полетомъ, громкій крикъ чаекъ раздавался съ озера; а надъ скошенными пожнями тамъ и сямъ повисли маленькіе ястребки, высматривающіе добычу.