Всѣ втроемъ спустились мы къ Шуйгѣ. Низкіе берега ея усыпаны были мелкимъ кочкарникомъ, между которымъ сочилась ржавая плѣсень, къ самой же водѣ шла иловатая грязь. По грязи любили жировать чирята и кулички разныхъ мелкихъ породъ, а въ кочкахъ мѣстились бекасы. Дупель уже слетѣлъ съ нашей пришекснинской мѣстности. Онъ долго въ ней никогда не заживается: низкая болотистая лѣснина, съ тучами комаровъ и мошекъ, не дозволяетъ этой благородной птицѣ заправляться тѣломъ, и потому она сейчасъ же послѣ вскормленія дѣтей переселяется въ нагорные края на жиры. Скоро отвернулъ отъ насъ съ неизмѣннымъ своимъ Буфеткомъ Голубевъ, не хотѣвшій охотиться за мелкою дичью, въ сторону для подбиранія утченокъ съ маленькихъ озеринокъ, раскиданныхъ по всѣмъ направленіямъ обширнаго низменнаго луга "кистей"; а мы съ Абрамомъ занялись стрѣльбою бекасовъ. Армида то и дѣло останавливалась, то и дѣло выскакивали изъ кочкарника вертоватые долгоносики и, сопровождаемые выстрѣлами, или падали, или уносились далеко, перемѣщаясь по всѣмъ направленіямъ широкаго луга.
-- Эки проклятые стрекулятники! Шесть разъ выстрѣлилъ, убилъ только пару -- прытки больно! съ негодованіемъ вскричалъ Абрамъ.
-- Тебѣ бы все утокъ стрѣлять: поднимется изъ осоки какъ ворона -- бацъ! и валится. Нѣтъ, поддѣнь ты здѣсь мѣткимъ выстрѣломъ вотъ этого ферта, молодецъ будешь.
-- Да что толку въ этомъ фертѣ-то, отвѣчалъ на мои слова Абрамъ, съ презрѣніемъ разсматривая убитаго бекаса, лежавшаго у него на ладони;-- только въ носъ, да въ ноги и выросъ: одинова укусить, да и того мало. Вотъ утка, особо крякуша, доподлинно есть дичь: изъ одной кашица знатная выйдетъ.
-- Что и говорить! Ты ужъ извѣстный утятникъ, въ этомъ тебя не переспоришь.
-- Нѣтъ, оно не то, что утятникъ, спохватившись возразилъ Абрамъ, очень нелюбившій прозвище утятника. Я вотъ про молодыхъ тетеревей или про ваншлепа ничего не говорю; то дичь видная, почетная; а этотъ -- стрекулистишка голенастый, больше ничего. Но въ эту самую секунду изъ-подъ ногъ сорвался бекасъ, и Абрамъ не утерпѣлъ, чтобъ по стрекулистишку голенастому не сдѣлать сряду двухъ выстрѣловъ на воздухъ.
-- Птьфу! срамное дѣло! Не стану ихъ стрѣлять окаянныхъ.
-- Полно, не плюйся, заряжай ружье, да ступай. Вѣдь надо же когда-нибудь учиться бить въ летъ, не все же только по сидячимъ, подстрекнулъ я Абрама, который и безъ того уже торопливо излаживалъ свою фузею, готовясь шаркнуть еще разъ пуделеваннаго бекаса, какъ бы на-зло перемѣстившагося не подалеку.
Такъ продолжали мы охотиться до солнечнаго заката. Ружейной провизіи истрачено было много; но за то преизрядное количество досталось и въ добычу. Голубевъ, натѣшившись по уткамъ сколько душѣ было угодно, нарѣзавши ихъ цѣлую торбу {Мѣшокъ для дичи, замѣняющій ягдтажъ, въ нашей сторонѣ называется торбою.}, присообщился къ намъ и, наконецъ, направили мы свои усталыя, тяжелыя стопы къ дому. Багряная заря, какъ огненное море, облила горизонтъ и чудными, разноцвѣтными тѣнями заиграла на ступеняхъ рѣденькихъ облачковъ, расположившихся надъ нею лѣстницею. Съ другой стороны величаво встала луна и еще величавѣе поплыла она по небу. Густые голоса кряковыхъ утокъ перекликавшихся по зарѣ, раздавались по всѣмъ сторонамъ; чирки рѣзвымъ полетомъ сновали туда и сюда и, садясь по логамъ и озеринкамъ, бороздили гладкую поверхность воды, отъ волненія которой медленными движеніями раскачивались серебряные лучи глядѣвшагося въ нее мѣсяца. На сѣверо-западѣ змѣилась зарница.
-- Ты какъ, Абраха, съ своими глухарями справлялся нонече по веснѣ? спросилъ Голубевъ, раскуривши корешки въ маленькой изъ корельской березы трубочкѣ, насаженной на чубучекъ-коротышекъ.