-- Ничего, нынче поохотился хорошо, около двухъ десятковъ взялъ,-- отвѣчалъ Абрамъ, убирая ватрушку за обѣ щеки и тяжело передвигая ноги отъ усталости.
-- Все больше по насту, чай, охотился; али когда снѣгъ сошелъ?
-- По насту все; послѣ снѣгу-то штуки двѣ убилъ, не больше...
-- На старомъ же мѣстѣ токъ-то былъ?
-- Начался-то на старомъ; а потомъ сдался въ глушь, въ гриву.
-- Какъ же ты отыскалъ его? спросилъ съ любопытствомъ Голубевъ.
-- А ужъ такая линія подошла -- отыскалъ и натѣшился такъ, что вѣки по вѣки этакъ не приведется.
-- Какъ же это?
-- А вотъ разскажу все по порядку. Въ самый день это Маріи Египетской случилось. Утро было знатное, тихое, утренникъ крѣпкій,-- такъ засковородѣло, что по насту хошь поѣзжай. Прибѣжалъ я на токъ рано, только что начало брезжиться -- свѣтъ этакимъ бѣлымъ пятномъ на восходѣ расходиться сталъ. Сѣлъ къ соснѣ и слушаю: нигдѣ ничего не шелохнетъ. Долго я этакъ сидѣлъ; разсвѣло на бѣло, заря показалась на небѣ, куропатки загорланили, польники перечувыкиваться стали, а глухарей слухомъ не слыхать. Тутъ ужъ ждать было нечего -- сдались, значитъ, куда нибудь: надо было отыскивать. Взялъ я этакъ направо, пробѣжалъ съ версту; прислушиваюсь -- ничего. Взялъ на лѣво версты полторы -- ничего. Что за оказія? Куда бы могли дѣваться? Вдругъ вижу тетеря глухая летитъ къ болоту и такъ ли кокочетъ, что только отзывъ раздается; за ней другая, третья, четвертая и много откуда-то ихъ поднялось и всѣ летятъ въ одну сторону. Постой, думаю, это они на токъ летятъ; дай, побѣгу по полету, авось отыщу. Пустился я что было силъ, лобъ залысилъ, подобралъ полы у тулупа, удираю во всѣ лопатки, не переводя духу. По насту-то, вѣдь, ходовито: такъ нога ногу и погоняетъ. Съ полчаса бѣжалъ я времени не отдыхаючи, потомъ остановился и началъ слушать: нигдѣ ничего не зыкнетъ, пташка не прощебечетъ, какъ будто все вымерло. Туманъ такой густой спустился, что макушекъ у сосенъ было не видать и свѣтъ отъ зари совсѣмъ заволокло. Опять подралъ я во всю мочь и бѣжалъ до тѣхъ поръ, пока духъ не захватило. Вдругъ слышу, толсто таково прококотала тетеря... Я такъ и приросъ къ одному мѣсту, шапку сорвалъ съ головы и навострилъ уши. Слышу -- войну страшную, такая идетъ хлопотня крыльями, что примѣни -- въ мостину гуменную дуютъ цѣпами. А, голубчики, вотъ они гдѣ бражничаютъ; постойте же, думаю, я къ вамъ подберусь лихо. Пошелъ я потихоньку, поднялся на боръ. Ельникъ на бору такой густой, я началъ пробираться ельникомъ на цыпочкахъ, такъ осторожно, что самъ своихъ шаговъ не слышу. Промежъ двумя борами проходитъ тутъ такая мшерина, низкое мѣсто съ знатнымъ соснякомъ. Эту паточину я давно зналъ, и по всѣмъ примѣтамъ еще прежде полагалъ, что тутъ долженъ бывать глухаринный токъ. Теперь они на этомъ самомъ мѣстѣ и воевали; слышно -- въ нѣсколько голосовъ ярятъ, а больше дерутся: такъ ли хлещутъ другъ друга, что уму невообразимо. Подошелъ я какъ только возможно было близко къ току и сталъ за ель. Штукъ десять глухарей токовали и дрались по насту; да не одинъ десятокъ сидѣло ихъ по деревьямъ и по всѣмъ сторонамъ кокотали и ростились тетерьки. Я совсѣмъ ошалѣлъ, не знаю что мнѣ и дѣлать: подходить къ одному -- остальные увидятъ, разлетятся; податься впередъ -- нельзя, дальше рѣдочь начинается. Къ моему же горю туманъ подобрался и солнце стало всходить. Надумалъ я оставить глухарей непугавши, чтобъ на утро прійти какъ можно раньше, и засѣсть на самый токъ. Послѣ такого рѣшенья идти-бы назадъ слѣдовало; а я отъ мѣста оторваться не могу, глазъ не хочется отвести отъ бойцовъ: такъ они гоголемъ и ходятъ, такъ и скребутъ крыльями настъ. Вотъ одинъ спустился и сѣлъ отъ меня близехонько, шагахъ въ сорока, осмотрѣлся, защелкалъ и давай наяривать, вчастухи такъ и токуетъ, такъ и токуетъ; хвостъ вздернулъ, шею раздулъ, крылья распустилъ и все ко мнѣ ближе, да ближе. Вдругъ, вижу, другой за нимъ бѣжитъ, отдѣлился отъ драчуновъ-то... тутъ ужъ я ждать не сталъ, приложился по первому-то и выстрѣлилъ. Вздернулъ ноги мой глухарь; трепещется. Тотъ съ выстрѣлу -- то немного пріостановился, да какъ увидалъ что товарищъ его хлопаетъ по снѣгу крыльями, налетѣлъ на него и давай тенетить;-- бьетъ его и крыльями, и носомъ, и ногами -- только перья летятъ но воздуху! Я скорѣй за ель -- тороплюсь, заряжаю ружье,-- одностволка была -- засунулъ кое-какъ порохъ, пыжи, дробь, только что наложилъ пистонъ, вдругъ -- щелкъ передъ самымъ моимъ носомъ,-- гляжу, еще глухарь откуда-то выкатилъ. Растопырилъ крылья, задралъ голову, и сажени въ три отъ меня такъ павой и плыветъ. Я не знаю по которому и бить: по тому-ли, что треплетъ убитаго-то, или по этому молодцу? Приложился, хватилъ по этому, да такъ заторопился, что всѣмъ зарядомъ по хвосту шлёпнулъ, поднялся глухарь и полетѣлъ цѣлехонекъ, только хвостъ остался на снѣгу. Эко, думаю, срамное дѣло, въ три сажени въ такой большой пестерь не могъ попасть! Давай снова заряжать ружье, что бы хватить по тому, что убитаго-то терзаетъ, приложился вѣрнѣй, свалилъ! Ну, слава Богу, есть пара, хоть надо бы, по настоящему-то, тройкѣ быть; жалко, да что же дѣлать: и на Машку бываетъ промашка. Покамѣстъ я это съ ними тутъ возился, всё смотрѣлъ прямо на то мѣсто, гдѣ у нихъ драка была, а не ума оглянуться въ лѣвую руку. Сталъ я ружье заряжать, и нечаянно оглянулся въ лѣво-то, такъ и обмеръ! Просѣка въ эту сторону шла вдоль всего бора... Глухари черезъ нее такъ и снуютъ, такъ и снуютъ, какъ челноки, взадъ и впередъ, и какая же пропасть: точно дѣдушка лѣсной согналъ ихъ въ одно мѣсто со всего лѣса. Эдакой ужасти мнѣ и во енѣ-то никогда не снилось. Ну, налюбовался же я на нихъ тутъ вдоволь! И какихъ, какихъ штукъ они не выдѣлывали: и припархиваютъ-то, и припрыгиваютъ-то, и индѣйскимъ-то пѣтухомъ кружатся; а тетерьки такъ и шмыгаютъ между ними, такъ и ластятся къ самцамъ: головку прижмутъ къ плечикамъ, схохлятся, присядутъ. Послѣ этакаго случая никому въ свѣтѣ не повѣрю, что будто тетери кладутся отъ слюней самцовъ; вздоръ это все одинъ разсказываютъ! Долго я стоялъ, все смотрѣлъ на нихъ, съ мѣста не могу двинуться, какъ будто меня приморозило тутъ. Вдругъ надъ моей головой захлопотало: глухарь усѣлся на ту самую ель, подъ которой я стоялъ -- и заскиркалъ таково звонко. Я поднялъ кверху ружье и выстрѣлилъ: какъ снопъ съ ели-то рѣзнулся онъ объ настъ и хоть бы шевельнулся, какъ будто никогда и живъ не былъ. Три штуки есть, дѣло хорошее, это цѣлая ноша, только въ моготу до дому дотащить, пора бы охоту пошабашить, думаю я; а самъ заряжаю ружье, да смотрю туды, вдоль по просѣкѣ-то. Вижу, пребольшой глухарина; должно быть старикъ, бѣгаетъ за молодымъ, да такъ и норовитъ его теребнуть; а тотъ отъ него улепетываетъ и все въ крючки, въ крючки, и потомъ вдругъ снялись оба и полетѣли прямо на меня. Я далъ сравняться, да въ-поперечь какъ царапну по переднему, такъ черезъ голову кубаремъ и покатился. Четыре есть, будетъ; пожалуй, и не стащить. Двинулся я сбирать свою охоту, да только сдѣлалъ шагъ впередъ, и ушелъ въ снѣгъ по поясъ, насилу выкарабкался; переступилъ -- опять по поясъ! Тутъ-то я очувствовался -- до какой поры пробылъ въ лѣсу. Взглянулъ на солнышко: ужъ гдѣ-то деретъ по небу и такъ ли знатно припекаетъ, что весь настъ распустило. Кое какъ собралъ я свою добычу, связалъ ремнемъ, полы у тулупа подоткнулъ, ружье закинулъ за спину, и остановился въ раздумьи -- по какой дорогѣ мнѣ идти? Напрямикъ къ дому ближе бы, да не доберешься, настъ развело, не вскидываетъ; на большую дорогу выйти, много крюку; но все же лучше, меньше снѣгомъ идти приведется. Пошелъ на большую дорогу и умно сдѣлалъ; даже и теперь за это себѣ спасибо говорю. Если бы идти прямо, то не быть бы мнѣ живому, потому тогда верстъ шесть по снѣгу хрёмать привелось бы, а тутъ только двѣ версты до дороги, да и то натерпѣлся я такой муки, что злому ворогу того не пожелаю. Ступлю шага два-три -- ухъ! по самую грудь; а ноша-то глухариная сверху еще надавитъ. Бьешься, бьешься, выползешь кое какъ, шагнешь нѣсколько разъ, опять ухъ! подъ снѣгомъ-то все вода, на мнѣ валенцы; налились и смокли они, какъ тряпица, и отяжелѣли такъ, что точно пудовики на ногахъ-то. Промаялся я эдакъ съ четверть версты, моченьки нѣтъ, совсѣмъ выбился изъ силъ, самого въ жаръ бросило; а ноги зазябли до того, что сперва ныли, а потомъ и чувствіе въ нихъ потерялъ: совсѣмъ одеревенѣли и замерли. Вижу, такъ мнѣ не дойти, на хитрости надо подняться. Сломилъ я тоненькую елку, привязалъ къ ней на вершинку глухарей и тулупъ, все же облегченье, самъ остался въ легонькомъ полушубчеякѣ и поползъ на четверенькахъ по снѣгу; а ношу поволокъ за елку за собою. Этакимъ манеромъ двѣ-то версты я ползъ часовъ шесть, и такую страду принялъ, что вспомнить страшно: голодъ началъ мучить, на желудкѣ мутитъ, а въ головѣ отъ чего-то шумъ поднялся. Домой я прибрелъ ужъ ночью, поѣлъ, добрался до постели и заснулъ, какъ въ воду погрузъ.
-- Ну, братъ Абраха, похожденье же. Что-бы тебѣ глухарей-то бросить: прахъ ихъ возьми, своя жисть дороже, сказалъ Голубевъ, выслушавшій съ большимъ вниманьемъ разсказъ Абрама.