-- Послушайте, сестра, пошлите за фельдшеромъ и ко мнѣ на домъ за инструментами, впрочемъ, я напишу ему, пусть онъ самъ... онъ тамъ знаетъ...
-- Слушаю,-- покорно отвѣтила сестра и встала.-- Да тамъ уже во всѣ концы послано, докторъ...
-- Да скажите, чтобы сюда пока никто не входилъ... Раненому нуженъ покой... Задержите тамъ его жену...
Потомъ докторъ остался одинъ у постели раненаго...
Онъ осторожно перенесъ лампу на столикъ, ближе къ кровати, и сѣлъ сбоку на стулъ.
Полиціймейстеръ лежалъ попрежнему неподвижно. И лицо его съ большими красивыми усами, и руки съ кольцами на пальцахъ, и ноги въ высокихъ лакированныхъ сапогахъ были совершенно неподвижны. Двигался все такъ же одинъ только голый розовый животъ, и въ этомъ напряженномъ ритмическомъ движеніи было что-то тяжелое, непріятное и страшное. Мускулы сокращались неправильно, все въ одну сторону, точно старались вытолкнуть что-то мѣшающее имъ и засѣвшее гдѣ-то глубоко внутри, и не могли. И каждый разъ, послѣ неудачнаго усилія, все тѣло порывисто вздрагивало, а изъ подъ пушистыхъ рыжеватыхъ усовъ выходилъ хриплый звукъ, похожій на безсознательный болѣзненный смѣхъ, и на стонъ, полный тоски и испуга.
Докторъ зналъ, что надо дѣлать, чтобы помочь организму избавиться отъ страданій, и съ перваго взгляда увидѣлъ, что хотя рана и тяжела, но здоровый какъ жеребецъ, огромный полиціймейстеръ перенесетъ ее, лишь бы не произошло какихъ-нибудь осложненій и не запоздала помощь. Имъ стало овладѣвать привычное нетерпѣніе. Вспомнилось, что всѣ товарищи на перевязочныхъ пунктахъ.
Онъ взялъ руку, покрытую мелкими рыжеватыми волосами, которая, должно быть, была очень сильной прежде, но теперь поддавалась, какъ гуттаперчевая, и нащупалъ пульсъ.
Въ эту секунду хрипъ неожиданно затихъ. Докторъ быстро взглянулъ въ лицо раненому и понялъ, что тотъ пришелъ въ себя и видитъ.
-- Ну, какъ вы себя чувствуете?-- спросилъ онъ.