Полиціймейстеръ молчалъ. Животъ его попрежнему тяжело колыхался вверхъ и внизъ. Глаза тускло и безжизненно смотрѣли изъ-подъ опущенныхъ вѣкъ.
Доктору показалось, что онъ ошибся, но въ это время усы дрогнули и странный, идущій какъ будто откуда-то изъ самой глубины тѣла, голосъ произнесъ тихо и внятно:
-- Больно... Докторъ... я умру... Гдѣ Эмма... жена?...
-- Жену вашу я удалилъ, потому что она черезчуръ волновалась. Не умрете, ничего. То ли еще бываетъ,-- успокоительно отвѣтилъ докторъ тѣмъ привычнымъ бодрымъ тономъ, какимъ онъ всегда говорилъ съ больными.
-- Больно...-- еще тише проговорилъ полиціймейстеръ и застоналъ.
-- Ничего... Сейчасъ мы все поправимъ... потерпите немного,-- тѣмъ же тономъ возразилъ докторъ.
Но полиціймейстеръ уже опять потерялъ сознаніе и прежній тяжелый хрипъ сталъ тягуче выходить изъ-подъ рыжихъ усовъ.
Докторъ посмотрѣлъ на часы, вздохнулъ и всталъ. Рана была промыта сестрой милосердія и пока нечего было дѣлать. Онъ ощущалъ безпокойное, томительное чувство. Въ комнатѣ было душно и жарко, лампа горѣла черезчуръ свѣтло. Было тяжело и тоскливо, а мысли метались, какъ дымъ подъ вѣтромъ. Докторъ подошелъ къ окну; отворилъ форточку и, прислонившись къ холодному стеклу, сталъ смотрѣть на улицу внизъ, чувствуя, какъ пріятно и легко шевелитъ волосы холодный, чистый воздухъ, черезъ его голову волной струясь въ комнату.
На улицѣ все такъ же было пусто. Невѣдомо зачѣмъ и для кого горѣли одинокіе желтые фонари и освѣщали черныя окна домовъ и молчаливыя вывѣски. За домами темнымъ силуэтомъ возвышалась темная соборная колокольня, а за нею слабо мерещилось далекое зарево.
При видѣ его докторъ вспомнилъ о погромѣ и тотчасъ же опять поднялось въ немъ мучившее его весь день тоскливое мучительное недоумѣніе и возмущеніе, похожее на тошноту. Онъ вытянулъ шею къ форточкѣ и прислушался. Сначала ничего не было слышно, но потомъ вѣтеръ принесъ далекіе рѣдкіе звуки выстрѣловъ.