Докторъ сдѣлалъ тогда все, что предписывала ему наука, безъ сна и усталости провозился съ нимъ всю ночь, выпуская мочу, ставя мушки на синій омерзительно-налившійся затылокъ, дѣлая массу тяжелаго, противнаго и труднаго, и поставилъ-таки его на ноги. И этотъ самый купецъ Воскобойниковъ три дня тому назадъ поилъ у собора толпу оборванныхъ пьяныхъ, мало похожихъ на людей, и раздавалъ имъ разноцвѣтный кумачъ на флаги. Его красное, жирное лицо лоснилось отъ возбужденія и выпитой въ огромномъ количествѣ водки, а хриплый голосъ бѣшено кричалъ безсмысленныя и страшныя слова, которыя вылились теперь во всѣ эти звѣрства, убійства, насилія и мученія.
-- А вѣдь не вылечи я его тогда,-- подумалъ докторъ,-- можетъ быть, многими десятками жизней было бы теперь больше... Что же я сдѣлалъ?..
На лбу у него явственно выступилъ холодный потъ.
Онъ отошелъ отъ окна растерянный и смущенный, что-то подыскивая, вспоминая и не находя. Онъ подошелъ къ кровати и сталъ смотрѣть прямо въ лицо раненаго полиціймейстера. Это красивое и жестокое лицо было блѣдно и безпомощно, но иногда, когда стонъ усиливался, изъ-подъ рыжихъ усовъ показывались бѣлые широкіе зубы и тогда все лицо принимало злое, хитрое и звѣриное выраженіе.
Необычайно сильное чувство гадливой злобы овладѣло вдругъ докторомъ. Все -- и роскошная обстановка спальни, и сытая, откровенно, безстыдная близость кроватей, мужской и женской, и голый животъ съ его занѣженной розовой кожей, стало противно до физической тошноты.
-- Это надо побѣдить въ себѣ... я не имѣю, не имѣю права поддаваться личнымъ чувствамъ!-- мысленно закричалъ на себя докторъ.-- И, конечно, я не уйду, не брошу умирающаго человѣка,-- съ фальшивой увѣренностью, какъ-то черезчуръ отчетливо, словами, подумалъ онъ.
-- А почему не бросить?-- кругло выросло въ мозгу.-- Почему!.. Невозможно же...
Полная растерянность охватила его. Комически неловко вытащивъ платокъ изъ задняго кармана сюртука, отъ чего фалда безпомощно задралась кверху, докторъ медленно и долго сталъ вытирать крупными каплями запотѣвшій лобъ.
-- Фу... Да что-жъ это, наконецъ, никто не идетъ!-- съ внезапной злобой подумалъ онъ, забывъ, что самъ запретилъ входить. Но сейчасъ же поймалъ себя на томъ, что желаетъ чьего-нибудь прихода только для того, чтобы свое личное "я" подмѣнить и подкрѣпить другимъ человѣкомъ, не чувствующимъ того, что чувствуетъ онъ самъ. И опять ему стало стыдно, тоскливо и совершенно уже невыносимо.
-- А тотъ, кто стрѣлялъ въ него, не бросилъ револьвера, когда нажималъ курокъ...-- мучительно подумалъ докторъ.