-- Отчего не позвали кого-нибудь другого?..-- еще глуше, не глядя и страдальчески морщась, спросилъ онъ.
Она вскинула на него удивленно-испуганные глаза.
-- Господи, но кого же мы позовемъ?.. Во всемъ городѣ вы одинъ русскій докторъ... Нельзя же звать жида... Они теперь всѣ такъ озлоблены противъ него... Докторъ!..
Приставъ подвинулся ближе, и докторъ понялъ это движеніе. Онъ оглянулся полнымъ ненависти взглядомъ, но сдержался; потомъ густо покраснѣлъ и сердито заморгалъ бѣлесными близорукими глазами.
-- Ну, хорошо, что-жъ... Гдѣ больной?
-- Сюда, сюда, докторъ...-- торопливо позвала она и, подобравъ платье, быстро пошла впередъ.
-- Можетъ быть, вамъ помочь...-- запыхтѣлъ приставъ.
-- Никого не надо!-- грубо перебилъ докторъ, радуясь возможности этой грубости и пошелъ за женой полиціймейстера.
Они торопливо прошли двѣ темныя комнаты, должно быть, столовую и гостиную, потому что доктору въ сумракѣ померещились бѣлый столъ съ неубраннымъ самоваромъ, а потомъ картины, рояль, черный и блестящій, даже въ темнотѣ и зеркала. Ноги шли то по твердому лощенному паркету, то по мягкому ковру, и вокругъ пахло неуловимо-тонкимъ запахомъ роскоши. И опять доктору было мучительно неловко, точно отъ всего этого на него ложился какой-то нехорошій, стыдный налетъ.
Но за дверью послышался знакомыйдоктору тяжелый, монотонно надрывистый хрипъ умирающаго человѣка, и при этомъ звукѣ доктору сразу стало легче: онъ какъ-то непреложно, въ одно мгновеніе опредѣлилъ, что именно надо дѣлать и чего нельзя не дѣлать. Докторъ уже самъ торопливо прошелъ впередъ и первый вошелъ въ комнату больного.