Тамъ было очень свѣтло, пахло нашатырнымъ спиртомъ, іодоформомъ, еще чѣмъ-то острымъ, и тяжелый нутряной хрипъ, казалось, наполнялъ всю комнату. Сестра милосердія съ краснымъ крестомъ на выпуклой груди, стояла у кровати, а на тюфякѣ, съ котораго съѣхала мокрая, окровавленная простыня, безъ подушекъ, вытянувшись во весь ростъ и странно выпятивъ грудь, лежалъ полиціймейстеръ. Его синеватыя брюки были растегнуты и отворочены, рубаха задрана высоко на грудь и между ними подымался и опускался, съ толчками и какъ будто съ страшнымъ трудомъ, голый розовый животъ.
Докторъ строго посмотрѣлъ на него и сказалъ:
-- Сестра, посвѣтите, пожалуйста...
Но жена полиціймейстера сама торопливо бросилась къ столу и, вся изгибаясь, точно несла страшную тяжесть, принесла лампу. Огонь освѣщалъ ее теперь снизу и оттого у нея странно блестѣли глаза, и когда она быстро переводила ихъ съ живота мужа на лицо доктора, лицо ея выглядѣло дѣтскимъ и наивно испуганнымъ.
Докторъ наклонился. Въ кругѣ яркаго свѣта передъ нимъ, казалось, былъ только одинъ розовый съ темнымъ пупкомъ и черными волосами внизу, вздрагивающій, подымающійся и опускающійся животъ. Лицо раненаго было въ тѣни и докторъ какъ-то позабылъ о немъ.
-- Ага вотъ...-- машинально сказалъ онъ самъ себѣ.
Круглая, темнокрасная дырочка была тамъ, гдѣ кончалась дуга реберъ. У нея были отчетливо правильные края, чуть-чуть только посинѣвшіе и запачканные розоватой кровью, и она была такая маленькая, что не вѣрилось въ ея страшный вредъ. Но то невѣроятно-мучительное напряженіе, съ какимъ поднималось розовое мягкое тѣло, какъ будто изо всѣхъ силъ напруживаясь именно вокругъ этого мѣста, явственно говорило о страшномъ страданіи и быстро приближающейся опасности.
-- Ага, ага...-- повторилъ докторъ.
Двумя пальцами, какъ рогулькой, онъ осторожно подавилъ вокругъ ранки. Тѣло мягко подалось, но вдругъ съ страшной силой заколебалось вверхъ и внизъ, и громкій, совершенно нечеловѣческій, безсмысленный крикъ раздался гдѣ-то сбоку, подъ локтемъ доктора.
-- Аааа у...