Они появились.
Маленькія, красненькія, глупенькія, смѣшныя...
Семенъ Ивановичъ ихъ любилъ. Но онъ былъ мужчина и притомъ сильный, съ громкимъ голосомъ и шумными движеніями. А дѣтямъ нуженъ былъ покой. Ему хотѣлось поиграть съ ними, подразнить и потормошить ихъ; а они начинали плакать и ревѣли долго и пронзительно, такъ что ихъ ничѣмъ нельзя было успокоить. Дѣти ему надоѣли еще скорѣе, чѣмъ жена, хоть онъ и любилъ ихъ все-таки. Но любовь его свелась къ ежедневнымъ поцѣлуямъ днемъ и вечеромъ и къ разговорамъ въ родѣ:
-- Ишь, какой бутузъ выросъ! Ха-ха!.. Кто это? Папа? У-у... ха-ха-ха!..
Въ концѣ концовъ, хотя и жена и дѣти были постоянно на лицо передъ нимъ, въ жизни Семена Ивановича стали занимать самое третьестепенное мѣсто, уступая не только практикѣ, но и билліарду.
Было время, когда Семенъ Ивановичъ увлекался и наукой. Это былъ пунктъ, о которомъ Семенъ Ивановичъ и слышалъ и самъ зналъ много хорошихъ и великихъ даже словъ. Но такъ какъ въ немъ не оказалось какихъ-нибудь способностей и ничего перевернуть въ наукѣ онъ не могъ,-- она оставалась для него тѣми же учебниками и записками, которые онъ зубрилъ еще въ университетѣ. И великія слова остались великими словами, годными только для юбилеевъ и парадныхъ обѣдовъ.
Семенъ Ивановичъ пересталъ вѣрить въ эти слова и на науку сталъ смотрѣть, какъ на службу, не отдѣляя ее, въ сущности, отъ двадцатаго числа и повизитнаго гонорара.
Когда мысли Семена Ивановича дошли до этого пункта, онъ болѣзненно поморщился, заложилъ руки за спину и опять подошелъ къ окну.
Прижавшись лбомъ къ холодному стеклу, онъ смотрѣлъ во дворъ. Вьюга попрежнему мела снѣгъ, но стало какъ будто свѣтлѣе. Огоньки оконъ свѣтились на своихъ мѣстахъ. Въ другія ночи въ это время они уже тухли одинъ за другимъ, и въ глубокомъ колодезѣ двора было темно и мертво, но въ эту ночь окна свѣтились стойко, ожидая новаго года.
Семенъ Ивановичъ обратилъ вниманіе на одно окно подъ самымъ чердакомъ: тамъ огонекъ не горѣлъ ровно, а то вспыхивалъ, то падалъ. У обладателя этого огонька очевидно не было керосина.