-- Фу, мерзость! подумалъ Семенъ Ивановичъ: ему представилось, какъ это человѣка, который родится, вовсе того не желая, хватаютъ за затылокъ щипцами и выволакиваютъ на свѣтъ Божій, а онъ пищитъ.
За стѣной некстати закричалъ опять, тоскливо жалуясь на что-то, больной ребенокъ.
Семенъ Ивановичъ вздрогнулъ и поблѣднѣлъ.
Ему попались на глаза его часы, которые теперь показывали ровно двѣнадцать.
Семенъ Ивановичъ съ непонятной ему самому тревогой подбѣжалъ къ окну взглянуть на огонекъ. Сначала глаза его со свѣту ничего не видѣли, а когда привыкли къ темнотѣ, Семенъ Ивановичъ разглядѣлъ на мѣстѣ огонька темное окно, чернѣвшее такой же пустой впадиной, какою глядѣли пустые глаза черепа въ углу между печкой и шкафомъ.
Семенъ Ивановичъ отошелъ къ столу съ чувствомъ, похожимъ на отчаяніе.
-- Пусто, все пусто и... темно... и... зачѣмъ такъ много страданій, желаній... все для угла за печкой въ обществѣ операціонной пилы! Для того, чтобы лампа взяла да и потухла за одну минуточку до желанной полуночи... а тамъ, гдѣ-то за стѣной, все плакали и жаловались... чего ради?
Семенъ Ивановичъ съ размаху сѣлъ на стулъ и остался такъ, неподвижно глядя передъ собой усталымъ, мутнымъ взглядомъ.
-- Я буду дежурить еще много, много такихъ ночей,-- подумалъ онъ съ ужасомъ.
-- Да если бы и не дежурилъ, все равно: вся жизнь сводится въ одно томительное, безконечное дежурство, чортъ знаетъ, кому нужное... Не для того же, чтобы ждать урочнаго часа?