Онъ шелъ безъ шапки, бормоча подъ носъ, шагая неровно и тихо. Свѣтились огни, толпы людей съ гуломъ и топотомъ набѣгали и исчезали въ вечерней тьмѣ, сверкая ему въ глаза блѣдными смутными лицами.
II.
Ночью на забѣгающихъ по ухабамъ санкахъ Арсеньевъ снова ѣхалъ по улицамъ безмолвнаго, притаившагося города. Уходящею въ даль цѣпью золота, невѣдомо зачѣмъ, горѣли желтые фонари и тьма висѣла низко надъ ними.
Позади него осталась пустая и темная квартира, въ которую не пришла, не вернулась Саша, а впереди ждали безысходная тоска и тяжелый безпросвѣтный ужасъ.
Если бы можно было вскрыть душу Арсеньева то горе, страхъ и отчаяніе его, можетъ быть, наполнили бы весь міръ; но онъ сидѣлъ смирно, бокомъ, на самомъ краю сидѣнья санокъ и неподвижно смотрѣлъ на бѣгущій мимо снѣгъ: такъ огромна была пустота вокругъ и такъ, казалось ему, мало мѣста занимала въ ней его темная, молчаливая, безсильная фигурка.
Темное, какъ горе, огромное зданіе больницы открылось изъ-за поворота и быстро стало приближаться ему навстрѣчу. Санки остановились.
Въ коридорахъ больницы было пусто и свѣтло, пахло тяжелымъ запахомъ болѣзни, попадались люди въ бѣлыхъ, чистыхъ балахонахъ. Кто-то подалъ Арсеньеву листъ бумаги съ именами раненыхъ. Онъ быстро, какъ молніей, охватилъ его глазами, но не могъ ничего разобрать, какъ будто совсѣмъ разучившись читать. А возлѣ стоялъ человѣкъ въ бѣломъ халатѣ и озабоченно лся алъ.
-- Тутъ нѣтъ...-- сказалъ наконецъ Арсеньевъ глухо и невнятно.
-- Нѣтъ?
Арсеньевъ покачалъ головой, такой тяжелой, что она какъ будто перевѣшивала и качала все тѣло. Говорить онъ не могъ, потому что въ горлѣ его сидѣлъ тупой круглый комъ.