-- Не она... не она... Это Кругликова... опознали!-- казалось ему, невѣроятно громкій и пронзительный голосъ кричалъ надъ его ухомъ, и онъ самъ уже видѣлъ незнакомое мертвое лицо, съ пухлыми синими губами, но не могъ понять. Сердце билось съ страшной силой, глаза лѣзли изъ орбитъ и дыханія не было въ сухихъ открытыхъ губахъ.
-- Да не она... Кругликова, говорю!-- повторялъ сторожъ.
Кругомъ толпились живые люди, съ блѣдными, жалостливыми лицами, заглядывая Арсеньеву въ глаза.
Арсеньевъ вдругъ разомъ опомнился, конвульсивно улыбнулся и, чувствуя, какъ кровь медленно отливаетъ отъ головы, низко нагнулся надъ мертвой
Она лежала смирно, сложивъ руки на груди и засунувъ ихъ въ бѣдную барашковую муфточку. Барашковая шапочка лежала возлѣ и на нее кто-то положилъ длинную, тонкую какъ жало булавку.
-- Охъ, Боже мой, Боже мой!-- вздохнулъ кто-то трепетно и робко.
Арсеньевъ блестящими глазами посмотрѣлъ на говорившаго, повернулся и вышелъ.
Холодъ и блескъ звѣздъ, чистые и прекрасные, встрѣтили его на дворѣ. Но они уже не проникали въ его мозгъ, въ которомъ, все подавляя, все наполняя, стоялъ хаосъ крови мертвыхъ тѣлъ, скрюченныхъ рукъ, оскаленныхъ голо и страшно зубовъ. И среди всего съ кроткимъ ужасомъ покоилось молодое, прекрасное лицо, съ разсыпавшимися волосами, съ руками, смиренно засунутыми въ барашковую муфточку.
Потомъ опять потянулись ему навстрѣчу желтые узоры фонарей и высокіе, молчаливо смотрящіе на него темными глазами дома.
Ночь шла и близилось къ утру, и внѣ времени и пространства, какъ будто оторванный отъ всего міра и въ то же время съ страшной силой вдавленный въ его гущу кровавой рукой смерти и страданія, Арсеньевъ ѣздилъ изъ одной больницы въ другую, и передъ его остановившимися глазами, въ которыхъ уже не было надежды и не было другого выраженія, кромѣ омертвѣлаго ужаса, проходили вереницы мертвыхъ тѣлъ, головъ съ синими губами, оскаленными зубами, голыхъ, заваленныхъ тряпками и прикрытыхъ красными крестами на бѣлыхъ простыняхъ, подъ которыми отчетливо и страшно рисовались углы и бугры мертваго тѣла.