Это былъ хаосъ смерти и муки, непонятныхъ и невообразимыхъ живому человѣку. Когда Арсеньевъ закрывалъ глаза, передъ нимъ съ страшной быстротой начинало кружиться что-то невообразимо-печальное и ужасное; полное искаженныхъ лицъ, окостенѣлыхъ рукъ, крови и грязи. Казалось, какъ будто въ его душѣ какой-то неслышимый громадный голосъ съ невѣроятной силой кричалъ надъ ними, звалъ ихъ, и они, безобразные, бѣдные трупы, страшные, печальные и молчаливые, кружились, какъ осенніе листья въ непогоду, и молча, съ великою скорбью, взывали къ кому-то, вперивъ свои бѣлыя неподвижныя очи.
И лица ихъ смѣнялись, смѣнялись безъ конца: то дѣтское маленькое, такое слабое личико, то голова, ушедшая въ плечи, острыми бѣлыми зубами прокусившая губы, то рыжая борода простого и добродушнаго въ самой смерти лица, то круглыя мертвыя голыя плечи, обсыпанныя роскошью мертвыхъ волосъ, и грудь, круглая, зазорная и въ ужасѣ смерти,-- вихремъ проносились въ памяти безконечными изступленными рядами. И страшный голосъ кричалъ въ душѣ, будя мертвецовъ, и они кружились передъ закрытыми глазами; тускло блестя кровавыми ранами и мертвымъ бѣлымъ взглядомъ.
Вся вѣра, вся сила, вся радость ушли изъ души Арсеньева, и въ пустотѣ ея была одна смерть, такая нѣмая, темная и холодная, какъ могила.
III.
Синій день вставалъ изъ-за домовъ, и посѣрѣли ихъ высокія стѣны, тускло блестя стеклами оконъ. То, что было Арсеньевымъ, съ его чистой, мечтательной и кроткой душой, разбитое, покрытое кровью и грязью, унося съ собой противный остросладковатый запахъ смерти, изможденное, маленькое и ничтожное, еле доползло до дверей своей квартиры. Ея высокая дверь, точно закрытые загадочно строгіе глаза, встала передъ нимъ. Раздался слабый стонущій звонокъ, прошла минута молчанія, и дверь отворилась. За нею открылась синеватая пустота непроснувшихся комнатъ и блескъ холоднаго паркета.
-- Барышня вернулась!-- торопливо сказалъ знакомый голосъ.
-- А!-- отвѣтилъ Арсеньевъ, шатаясь вошелъ въ комнату и тупо ткнулся за столъ. Онъ положилъ голову на сложенныя дрожащія руки и, чувствуя, какъ тихо и слабо ноютъ ноги, закрылъ глаза. И сейчасъ же поднялся передъ нимъ мутный холодный туманъ и въ немъ безконечной вереницей помчался безформенный хороводъ мертвецовъ.
-- Володя, дорогой, милый! Гдѣ ты былъ?-- позвалъ его голосъ, теплый, милый до безконечности.-- Я измучилась... меня арестовали... а ты?
Арсеньевъ порывисто всталъ, съ страстной радостью схватилъ Сашу за руки и вдругъ остановился. Радость безсильно умерла... Ему вдругъ показалось, что это все равно: Саша вернулась, но прежняго спокойствія, прежней счастливой, свѣтлой жизни ужъ не будетъ. Въ душу его вошло что-то новое, холодное и страшное, въ которомъ нѣтъ мѣста прежней тихой радости.
Сѣрый свѣтъ украдкой лился въ окна, было сѣро и холодно. Большіе темные глаза Саши смотрѣли скорбно и ново. И вдругъ Арсеньевъ съ страшной силой сжалъ кулаки и, въ невѣроятномъ порывѣ злобы и ненависти, бѣшено выкативъ глаза и задыхаясь, закричалъ: