Ему непріятно припомнились всѣ тѣ безконечные споры, въ которыхъ онъ безуспѣшно доказывалъ ей, что грубой силой, никакимъ образцовымъ народнымъ хозяйствомъ, насиліемъ и кровью не сдѣлаешь людей счастливыми. Эти споры одни омрачили свѣтлое и нѣжное чувство брата и сестры и обоимъ не хотѣлось теперь смотрѣть другъ другу въ глаза, чтобы не видѣть тамъ нѣмого и непримиримаго протеста.
Саша ушла. Прошелъ часъ и другой. Въ квартирѣ было пусто и холодно. Шаги Арсеньева гулко отстукивали въ пустыхъ комнатахъ, а въ столовой часы таинственно и строго отмѣчали какое-то особое, медленно идущее время. Арсеньевъ пилъ чай, пробовалъ писать, но тяжелое сосущее чувство все время ныло въ груди, томило и тянуло къ окнамъ. И каждый разъ, когда Арсеньевъ подходилъ къ окну, онъ видѣлъ внизу все одно и то же, утомительное въ своей однообразной напряженности, движеніе: черными пятнами, то кучками, то одиночками, то прорываясь во всю ширину бѣлой улицы и своей безпокойной черной сѣтью напоминая стаю воронъ въ бѣломъ небѣ, неуклонно и безостановочно шли люди.
Бѣлый холодъ лился въ окна, и имъ пронизанныя краски ложились на полотно холодныя, прозрачныя, мертвыя. Арсеньевъ съ тоской бросилъ кисти, подошелъ къ окну и прислонился лбомъ къ холодному какъ ледъ стеклу.
"Все идутъ...-- подумалъ онъ.-- Куда идутъ?.. На смерть, на насиліе, на жестокій правежъ... Пусть они правы въ томъ, что они несчастны и что имъ хочется ѣсть, но неужели вся человѣческая жизнь, всѣ тѣ страшныя напряженныя усилія мысли человѣческой, которыя долгіе вѣка вели человѣчество вверхъ, были только затѣмъ, чтобы и сейчасъ за кусокъ хлѣба, за лишнее полѣно все отбрасывалось въ сторону, и кулакъ снова оказывался впереди, какъ единственное прибѣжище и сила!.. Пусть они побѣдятъ, но развѣ въ этомъ побѣда?.. Развѣ душа человѣческая станетъ отъ этого чище и мягче?.."
Въ это мгновеніе на улицѣ было пусто, и въ этой пустотѣ съ неожиданною стремительностью торопливо пробѣжала одинокая, тоненькая и зыбкая женская фигурка.
"Гдѣ Саша?" вдругъ вспомнилъ Арсеньевъ, и тревога сразу вздрогнула въ его сердцѣ.
Онъ пошелъ на кухню. Тамъ ворочалась, какъ медвѣдь, и громко гремѣла посудой кухарка.
-- Не знаешь, какъ на улицахъ?-- спросилъ Арсеньевъ.
Кухарка, сливая помои подъ кранъ, отвѣтила:
-- Говорятъ, рабочіе дворецъ пошли разносить... народу вездѣ!.. Говорятъ, на Невскомъ стрѣлять будутъ... солдаты.