Арсеньевъ внимательно посмотрѣлъ на нее и машинально пошелъ къ себѣ.
-- Ничего не будетъ...-- успокоительно махнулъ онъ рукой.
Но съ этого момента онъ уже не могъ больше оставаться дома, въ тупо-ограниченныхъ, пустыхъ комнатахъ, гдѣ вчера его согрѣвала теплота уединенной радостной мысли, а сейчасъ было мертвенно пусто, лился въ окна бѣлый холодный свѣтъ и гулкая пустота рождала отчетливые пугающіе звуки. Арсеньевъ одѣлся и вышелъ на улицу.
"И зачѣмъ я ее пустилъ... надо было отговорить", морщась, думалъ онъ.
Милое, нѣжное, съ большими темными глазами лицо Саши блѣднѣло и таяло въ безконечной и запутанной громадности города, и Арсеньевъ зналъ, что ему не найти ея. Но ему все-таки казалось, что будетъ легче и спокойнѣе, когда онъ будетъ на тѣхъ же улицахъ, въ той же опасности и тревогѣ, среди которыхъ затерялась она.
Когда онъ вышелъ, у него не было опредѣленной цѣли, но какъ только бѣлый холодъ и бѣлый свѣтъ улицы охватили его, сердце забилось торопливо и тоскливо, а тѣло стало дрожать мелкой мучительно-назойливой дрожью. Хотѣлось не дрожать, успокоиться, вернуться въ тишину и одиночество, но ноги уже машинально подвигались впередъ и несли его. Арсеньевъ еще не вѣрилъ, что пойдетъ "туда", но по той тоскѣ, которая сжимала сердце, уже зналъ, что увидитъ все.
Теперь уже и впереди, и позади, и вокругъ него были тѣ люди, которыхъ онъ видѣлъ сверху изъ окна. Они шли, а Арсеньевъ съ молчаливымъ любопытствомъ всматривался въ нихъ и искалъ чего-то особеннаго. И дѣйствительно, на всѣхъ лицахъ лежалъ какой-то общій отпечатокъ, что-то напомнившій Арсеньеву. Еще вчера, казалось, не было двухъ людей, похожихъ одинъ на другого въ безконечной смѣнѣ ихъ выраженій, а теперь всѣ эти лица были какъ бы однимъ лицомъ, страннымъ, общимъ человѣческимъ лицомъ, смутнымъ, таинственнымъ и громаднымъ, съ широко раскрытыми, возбужденными и спрашивающими глазами. Въ глубинѣ этихъ глазъ, изъ глубинъ ихъ круглыхъ черныхъ зрачковъ смотрѣла затаенная тревога.
Поворачивая за уголъ, Арсеньевъ вдругъ вспомнилъ, что напомнило ему это общее лицо: такое же точно углубленное и спрашивающее выраженіе было у Саши, когда она говорила, что пойдетъ, и когда было видно, что она еще сама не знаетъ, зачѣмъ пойдетъ, но не можетъ не итти.
Арсеньевъ вздрогнулъ и заторопился; смутныя и странныя ощущенія наполняли его душу.
А людей становилось вокругъ все больше и больше. Все рѣже и рѣже пестрѣли въ ихъ движущейся черной массѣ холодные бѣлые промежутки. Изъ всѣхъ улицъ и переулковъ, мимо которыхъ проходилъ Арсеньевъ, шли люди. Все массивнѣе и тяжелѣе становился топотъ неуклонныхъ общихъ шаговъ. Это уже была толпа. А когда Арсеньевъ еще разъ повернулъ за уголъ, онъ сразу окунулся въ сплошную крутящуюся массу. Одну секунду ему казалось, что движется все: и небо, и дома, и телеграфные столбы, и деревья, и люди поплыли вдоль улицы. Бѣлая дорога исчезла, растаяла въ черной массѣ, налѣзающей на стѣны домовъ, точно лижущія волны какого-то чернаго канала.