-- Не смѣй рубить!-- продолжалъ кричать высокій человѣкъ.
Вдругъ изъ-за лошадей быстро и ловко вывернулись толстые черные люди, всѣ огромные и массивные, въ однообразныхъ полицейскихъ шинеляхъ, и прежде чѣмъ Арсеньевъ успѣлъ сообразить, тяжелый тупой ударъ по лицу сшибъ его съ ногъ. Какой-то желтый огонь искрами посыпался передъ его глазами.
-- Что ты дѣлаешь!-- коротко вскрикнулъ онъ, стукнулся затылкомъ о твердую стѣну и сѣлъ на снѣгъ, ничего не видя передъ собой, потому что красное знамя, холодное и мокрое, хлестнуло его по головѣ.
Арсеньевъ не помнилъ потомъ, когда и какъ онъ снова очутился на ногахъ, но помнилъ страшный крикъ, какой-то короткій свистъ и хрипъ и чью-то окровавленную черезъ весъ затылокъ голову, на которую онъ споткнулся.
У него самого по лицу текла кровь, нестерпимо саднило челюсти, голова была тяжела, какъ камень. Онъ очутился въ холодной пустотѣ. Передъ нимъ открывалось ровное и бѣлое пространство улицы, усѣянное шапками, какими-то тряпками, калошами. Далеко впереди, у самой стѣны высокаго желтаго дома, неподвижно чернѣли черные скомканные бугорки, значеніе которыхъ Арсеньевъ понялъ.
-- А-а-а!-- съ невѣроятной злобой кричали охрипшіе неисчислимые голоса.
"Что жъ это такое... за что?.." съ жалкимъ, растеряннымъ недоумѣніемъ вертѣлось въ головѣ Арсеньева. Губы у него безсильно дрожали, но щекамъ текли слезы и кровь, и онъ безпомощно размазывалъ ихъ мокрыми дрожащими руками.
-- Стой, ребята, не робѣй!-- выдѣлился въ общемъ хаосѣ чей-то голосъ, и мимо Арсеньева одинъ по одному, а потомъ плотной массой, увлекая его за собой, побѣжали опять люди.
Острая злоба охватила Арсеньева, ему стало невыносимо больно, и онъ тоже закричалъ и побѣжалъ.
Далеко впереди, синѣя и чернѣя на бѣломъ снѣгу, поперекъ улицы стояла неподвижная враждебная полоса.