Черносотенный романъ здѣсь становится радикальнымъ. Въ самомъ красномъ станѣ, пожалуй, и не могли бы, по незнанію, дать такія убійственныя характеристики военной золотой молодежи. И г. Фонвизинъ даетъ эти характеристики, правда, написанныя еще до революціи, но все же по своему смыслу точно сдѣланныя именно подъ боевымъ вліяніемъ той полосы.
Авторъ очень рѣзко описываетъ нравы и обычаи военной среды во всѣхъ положеніяхъ, и во всѣхъ положеніяхъ его герои дѣйствуютъ отталкивающе. И нѣкоторыя картины автора прямо великолѣпны. Вотъ, напримѣръ, пасхальная заутреня въ самой аристократической церкви Петербурга -- въ церкви Удѣловъ. Предъ вашими глазами какая-то вакханалія, въ которой только не достаетъ веселой музыки, и въ которой не одна военная аристократія, но и аристократія вообще блестяще выполняетъ свою роль. Ученіе въ манежѣ; полу балъ съ дамами полусвѣта; завтракъ по случаю удачной помолвки товарища по полку; разъѣздъ изъ Михайловскаго театра; ужинъ у Кюба; вакхическій вечеръ въ святую пятницу, устроенный офицерами съ такими именами, что присутствующій при разсказѣ объ ихъ похожденіяхъ генералъ чуть не падаетъ въ обморокъ; уличная расправа пьянаго офицера со случайнымъ прохожимъ и т. д.,-- все это ярко, жизненно и даже сильно написано. Но г. Фонвизинъ, вѣроятно, и не подозрѣваетъ, какъ онъ сильно постарался о водѣ на чужую мельницу. И если бы у него была логика, онъ понялъ бы, какую связь имѣютъ картины, описанныя имъ въ "Двухъ жизняхъ", съ картинами романа "Въ смутные дни". Но г. Фонвизинъ -- чиновникъ, и въ въ художественной литературѣ онъ знаетъ факты, но не понимаетъ обобщеній.
VIII.
Трудно найти какую-нибудь общую идейную положительную базу во всѣхъ этихъ произведеніяхъ. На черныхъ знаменахъ ихъ написаны извѣстныя слова, но вѣдь это не философія. Но все же, когда героямъ приходится разсуждать, высказывать что-либо созидательное, они стараются надѣть на себя культурныя одежды и, въ сущности, отгородиться отъ погромной черной сотни. Слегка обозначается общій идеалъ ихъ -- золотая умѣренная середина. Даже г. Фонвизинъ, признающій и смертную казнь -- немедленно на мѣстѣ преступленія -- и всякаго рода насиліе, все же говоритъ о культурѣ и настаиваетъ на необходимости созидательной, близкой къ прогрессивной работѣ на мѣстахъ. Онъ даже рисуетъ двухъ идеалистовъ, которые будто бы бросили блестящія карьеры, чтобы отдаться служенію крестьянскимъ интересамъ.
Князь Голицынъ-Муравлинъ, травя инородцевъ на каждой страницѣ, все же старается убѣдить читателей, что онъ противъ погромовъ, что онъ защищаетъ каждаго иновѣрца, признаетъ его равноправіе, лишь бы только иновѣрецъ не притворялся съ враждебными цѣлями русскимъ. Князь отводитъ цѣлыя страницы для разсужденій своего героя Колчина о плодотворности реформъ. Конечно, все это лисьи и волчьи упражненія въ государственномъ правѣ, и кто имъ повѣритъ? Но интересно то, что, борясь всячески съ революціей, эти беллетристы темнаго лагеря все же открещиваются отъ Валяй-Марковыхъ. В. Опацкій находитъ даже нѣсколько положительныхъ словъ по адресу революціи. Онъ идетъ дальше всѣхъ авторовъ въ своихъ требованіяхъ къ интеллигенціи; онъ ждетъ и надѣется на какой-то творческій въ ней переломъ. Его герой не удовлетворенъ ни реакціей, ни революціей. И хотя, въ сущности, неизвѣстно, чего онъ хочетъ, но все же онъ пламенно настаиваетъ на развитіи прогрессивныхъ формъ жизни. Опять-таки и здѣсь одна словесность, потому что какой же прогрессъ, когда и родного сына влекутъ на эшафотъ?
Только одинъ г. Русовъ проповѣдуетъ какую-то всеобщую аморальность, звѣриную нравственность и распущенность. Но г. Русовъ -- вообще исключеніе изъ писательской среды. Онъ весьма своенравенъ и представляетъ собою типичный образецъ разложенія русской интеллигентщины, такъ хорошо подмѣченнаго и воспѣтаго Сашей Чернымъ. Въ сущности, герой г. Русова -- ренегатъ, убѣжавшій отъ революціи и сдѣлавшійся затѣмъ нигилистомъ въ самомъ первобытномъ смыслѣ этого слова.
IX.
Любопытно отмѣтить, для обрисовки моральнаго лика черносотенной литературы, нѣкоторые этическіе пріемы, пускаемые въ ходъ для уязвленія противниковъ.
Г. Фонвизинъ, вообще не стѣсняющійся въ своемъ романѣ "Въ смутные дни" использовать дѣйствительный злободневный матеріалъ, вродѣ агентскихъ телеграммъ, газетныхъ корреспонденцій, допускаетъ на свои страницы даже цѣлые протяженно-сложенные доклады въ защиту принципа единоличной земельной собственности, въ обличеніе принципа принудительнаго отчужденія. Но въ то же время авторъ не стѣсняется пользоваться и инсинуаторскимъ матеріаломъ.
Рисуя вообще чиновниковъ, какъ образецъ храбрости, честности и смѣлости дѣйствій,-- это въ революціонную-то полосу!-- г. Фонвизинъ, между прочимъ, въ видѣ исключенія, рисуетъ фигуру вице-губернатора Коцена, мягкаго, добродушнаго, слабаго, кроткаго и совершенно неспособнаго администратора. Этотъ Коценъ выѣзжаетъ на мѣсто крестьянскихъ безпорядковъ, которые ему поручено усмирить. Коценъ ничего бъ этомъ отношеніи не дѣлаетъ, а между тѣмъ, писатель Вихляевъ обращается къ нему съ открытымъ письмомъ, въ которомъ осуждаетъ мнимыя жестокости, учиненныя Коценомъ. Возбужденный этимъ письмомъ революціонеръ убиваетъ Коцена.