Это не мѣшаетъ карамазовщинѣ интересоваться вопросами о Богѣ, о безсмертіи души и о вѣчно женскомъ, которое и было отыскано Карамазовымъ-отцомъ въ жаждой женщинѣ.
Карамазовъ Иванъ "силу низости карамазовской" характеризуетъ принципомъ: "все позволено". И этотъ принципъ подхватываетъ и Смердяковъ. Можно подумать, что они читали выпуклыя слова г. Розанова о морали.
Ивана Карамазова возмущаетъ въ Смердяковѣ "какая-то отвратительная и особая фамильярность". У г. Розанова это просто открытый цинизмъ и откровенное ношенье грязнаго бѣлья. Не даромъ Карамазовъ-отецъ говорилъ:
"Въ сквернѣ-то слаще... всѣ ее ругаютъ, а всѣ въ ней живутъ, только вы тайкомъ, а я открыто".
Г. Розановъ выражаетъ ту же мысль еще "тоньше".
"Русская жизнь и грязна, и слаба, но какъ-то мила". (О. Л. 173)... "Моя душа сплетена изъ грязи, нѣжности и грусти... Или еще: это золотыя рыбки, играющія на солнцѣ, но помѣщенныя въ акваріумѣ, наполненномъ навозной жижицей".
И какъ апоѳозъ карамазовщины: "безудержь карамазовскій, нечестивый"...
Но у г. Розанова "безудержь" гораздо дальше идетъ. Мечталъ-ли отецъ Карамазовъ и его сынъ Смердяковъ о такомъ размахѣ морали и разума, какими обладаетъ т. Розановъ?
Нужно, конечно, отдать справедливость послѣднему: онъ сложнѣе, богаче, труднѣе для анализа. Онъ въ той же плоскости, что и Карамазовы, но ушелъ уже впередъ. Русская жизнь за эти тридцать лѣтъ пошла быстро впередъ. И если развилась она, то вѣдь росла и карамазовщина, которая видоизмѣнялась и пріобрѣтала новыя формы.
И если мы видимъ теперь звѣря изъ бездны русской реакціи, выскочившаго нагишомъ, неся въ рукахъ своихъ грязное исподнее платье и подымая его, какъ знамя, если усложненная карамазовщина вышла столь открыто на площадь, заявляя о себѣ барабаннымъ боемъ и грохотомъ, если даже русскій читатель, такой, въ общемъ, чуткій и тонкій, не повѣрилъ ненавидящему его звѣрю и идетъ навстрѣчу его откровенной работѣ,-- то, очевидно, слишкомъ скверные сдвиги произошли съ русскимъ обществомъ. Не хотимъ сказать: въ сторону карамазовщины...