"На Невскомъ ремонтъ", "вагонъ, думая о критикахъ своихъ", "за набивкой табаку", "за истребленіемъ комаровъ", "на извозчикѣ", "прислонясь къ стѣнѣ", "въ ват...", "на подошвѣ туфли" и т. д.
Ужъ это одно обозначеніе показываетъ ясно, какимъ нагишомъ вздумалъ предстать предъ читателемъ писатель. И, дѣйствительно, развязности г. Розанова нѣтъ границъ. О чемъ только онъ ни пишетъ! Какая бы глупая или умная, блажная или серьезная, имѣющая какую-нибудь литературную цѣну или пустозвонная мысль ему ни пришла въ голову, онъ немедленно заноситъ ее на бумажку, а затѣмъ составляетъ изъ этихъ грязныхъ клочьевъ цѣлую книгу.
Ему все равно. О читателѣ онъ принципіально не думаетъ, говоря объ этомъ прямо. Читателя своего г. Розановъ "никогда не могъ вообразить". "И я всегда писалъ одинъ, въ сущности, для себя. Даже когда шутовски писалъ" (О. Л. 263) {Въ послѣдующемъ изложеніи "Опавшіе листья" будутъ обозначаться литерами "О. Л.", "Уединенное" -- литерой "У." Цифры обозначаютъ страницы.}.
Казалось бы, что при такихъ условіяхъ, зачѣмъ же г. Розановъ не оставался со своими: мыслями, написанными "на подошвѣ туфли" или "въ ват...", а пускалъ ихъ въ публику? Но у г. Розанова на этотъ счетъ весьма матеріалистическіе взгляды. Для него литература -- дойная корова,-- о чемъ, впрочемъ, подробнѣе укажемъ ниже.
Ходя нагишомъ предъ публикой, г. Розановъ не стѣсняется говорить обо всемъ: о своихъ домашнихъ дѣлахъ, о любви къ женѣ и дѣтямъ (даже портреты приложены), о ссорахъ съ женой, о томъ, что съ дочерью мѣсяцъ не разговаривалъ, на нее разсердившись, о подачкахъ рублями дѣтямъ, о ругани по ихъ адресу и т. д. Прямо человѣкъ выворачиваетъ наружу всю интимную жизнь и показываетъ ее почтеннѣйшей публикѣ: полюбуйтесь, молъ.
Остается удивляться, какъ это ближніе его -- "другъ" и дѣти -- не прикрыли наготы мужа и отца... Не стѣсняясь въ этомъ отношеніи,-- каждый хулиганъ бережливѣе и ревнивѣе относится къ своему семейному уголку,-- г. Розановъ не стѣсняется и вообще угощать читателя самой разнообразной своей пищей, И нужно, дѣйствительно, дойти до разжиженія мозговъ, чтобы не понимать всего неприличія этой публичности въ интимномъ.
VI.
Путешествіе г. Розанова нагишомъ предъ публикой, конечно, имѣетъ свои причины. Не спроста же человѣкъ вдругъ сброситъ съ себя и фиговые листки, и стыдъ, и приличіе, и начнетъ во образѣ первобытнаго человѣка щеголять публично, да еще при нашемъ климатѣ.
И страницы "Уединеннаго" и "Опавшихъ листьевъ" даютъ ключъ къ душѣ г. Розанова въ этомъ отношенія.
Хотя г. Розановъ и категорически пробуетъ завѣрить, что у него нѣтъ цинизма: слишкомъ кротокъ онъ для него (О. Л. 204), тѣмъ не менѣе, цинизмомъ такъ и дышутъ всѣ строчки и страницы его письма.