Прежде всего, г. Розановъ заявляетъ, что онъ -- но ту сторону доара и зла. "Я еще не такой подлецъ, чтобы думать о морали",-- смѣло Товоритъ онъ и поясняетъ: "даже не знаю, черезъ "ѣ" или "е" пишется "нравственность"... И кто у нея папаша былъ -- не знаю, и кто мамаша, и были-ли дѣточки, и гдѣ адресъ ея -- ничегошеньки не знаю",-- прибавляетъ онъ съ ироніей россійскаго черта, издѣвающагося надъ людьми. (У. 52--55).
Этотъ цинизмъ, естественно, въ союзѣ съ величайшимъ самомнѣніемъ, настоящей mania grandiosa, я самъ безконечно интересенъ",-- пишетъ г. Розановъ. (У. 57). "Трекъ людей я встрѣтилъ умнѣе себя, или, вѣрнѣе, даровитѣе, оригинальнѣе себя: Шперка, Рды и Ф-скато... Прочіе изъ знаменитыхъ людей, какихъ я встрѣчалъ, Рачинскій, Страховъ, Толстой, Побѣдоносцевъ, Соловьевъ, Мережковскій,-- не были сильнѣе меня". (У. 227--228). "Можетъ быть,-- продолжаетъ г. Розановъ, записывая именно эту мысль на подошвѣ туфли,-- я и "дуракъ" (есть слухи), можетъ быть, и "плутъ" (поговариваютъ), но только этой широты мысли, неизмѣримости "открывающихся горизонтовъ",-- ни у кого до меня, какъ у меня, не было. И "все самому пришло на умъ", безъ заимствованія даже іоты. Удивительно! Я прямо удивительный человѣкъ!"...
Это сумасшествіе? Нѣтъ, это обнаженіе души, совершаемое на подошвѣ туфли.
Г. Розановъ откровененъ. И поэтому онъ совершенно искренно признается, почему именно онъ литературу пакоститъ своимъ откровеннымъ цинизмомъ.
Литературу не ставить онъ ни въ грошъ. Вся предшествовавшая ему литература, особенно освободительнаго характера, является отзвукомъ "студенческой курилки" и "тощей кровати проститутки" (У. 65). "Литература -- это празднословіе". (У. 73). "Литература есть самый отвратительный видъ торга". (У. 134). "Въ существо актера, писателя, адвоката, даже патера, который всѣхъ отпѣваетъ, входитъ психологія проститутки. (У. 35).
Ради чего же работать въ литературѣ? Ну, естественно, ради того, ради чего проститутки продаютъ себя. И съ цинизмомъ, до такой степени оголтѣлымъ, что невольно думаешь о психіатрической лечебницѣ, г. Розановъ вдоль и поперекъ своихъ книгъ непрестанно твердитъ о деньгахъ. "Зачѣмъ печатаете? Деньги даютъ" (У. 202). И понятно, что, какъ и проститутка, г. Розановъ ненавидитъ свое ремесло: "Несу литературу, какъ отвращеніе свое" (О. Л. 148). "Не вернусь-ли когда къ любви литературы? Пока ненавижу" (О. Л. 258. "Только вырабатываю 50--80 р. "недѣльныхъ": но никакого интереса къ написанному" (У. 289).
"Свобода печали, для меня,-- разсуждаетъ г. Розановъ,-- если мои книги окупаются". И признается, что такая свобода печати наступила для него недавно, послѣ, итальянскихъ впечатлѣній", т. е., съ момента появленія "Когда начальство ушло", съ момента, когда г. Розановъ началъ торговать краснымъ товаромъ...
Съ этого момента онъ, по его признанію, сталъ пускать свои книги дорого, потому что "сочиненія мои замѣшаны не на водѣ и даже не на крови человѣческой, а на сѣмени человѣческомъ"... И, въ связи съ этимъ, нашъ философъ ставитъ уже опредѣленно принципіальный вопросъ: да что такое литература? И торжественно отвѣчаетъ: "Литературу я чувствую, какъ штаны. Такъ же близко и, вообще, какъ свое. Ихъ бережешь, цѣнишь, всегда въ нихъ (постоянно пишу). Но что же съ ними церемониться?.. Дорогое въ литературѣ именно штаны... Вѣчное. Теплое. Безцеремонное". (О. Л. 395--396).
Но, вѣдь, это мерзость, грязь, вынесенная какимъ-то ассенизаторомъ своей души? О, не безпокойтесь: г. Розановъ увѣренъ, что на немъ "и грязь хороша, потому что это я". (О. Л. 270). И если вы все-таки недоумѣваете, то г. Розановъ, чтобы окончательно не было сомнѣній въ свойствахъ его обнаженной души, прибавляетъ: "во мнѣ ужасно много гниды, копошащейся около корней волосъ. Невидимое и отвратительное". (О. Л. 446).
Природа сдѣлала невидимымъ эту отвратительную грязь. А г. Розановъ торопится вынести ее на улицу, разложить, какъ товаръ, да еще продать подороже: вѣдь "со времени книгопечатанія такой книги не появлялось на рынкѣ"...