Не будемъ продолжать анализа и выписокъ. Ихъ вѣдь неисчислимое количество въ двухъ томахъ, и касаются они самыхъ разнообразнѣйшихъ сторонъ жизни я вопросовъ мысли, и слѣдить за всѣми аберраціями когда-то свѣжаго ума -- не стоитъ. Это безполезно.
Но интересно знать, въ какой же психологической плоскости находятся подобнаго рода явленія? Какую бездну надо раскрыть какую почву разворотить, чтобы понять, уразумѣть, что же это предъ нами? Маніакъ, бредъ свой пускающій въ литературу въ надеждѣ, что его болѣзни не замѣтятъ? Или какой-то особенный типъ, очень сложный и выходящій за обычный людской уровень?
Это большая и любопытная загадка, и, во всякомъ случаѣ, не только для психіатра, но и для психолога послѣднія произведенія г. Розанова представляютъ большой интересъ.
И нельзя сказать, чтобы въ нашей литературѣ подобные типы не были освѣщены. Во всякомъ случаѣ, такого стиля контуры были схвачены, типы намѣчены. Жизнь дѣлаетъ свое, осложняетъ, увеличиваетъ наслоенія. И первоначальное литературное зерно, включавшее въ себѣ чистый элементъ лицемѣрія, теперь уже выросло махровымъ цвѣтомъ, мало напоминающимъ про свое происхожденіе отъ несложнаго.
Въ галлереѣ безсмертныхъ созданій русской художественной литературы есть рядъ типовъ, съ которыми мысль невольно сближаетъ разсматриваемаго нами писателя, дѣйствительно, пожалуй, со временъ книгопечатанія, самаго голаго...
Но если взять первый яркій типъ лицемѣрія, Іудушку Головлева,-- какимъ онъ покажется неяркимъ въ сравненіи съ Розановымъ. Ихъ, правда, сближаютъ два качества -- откровенность и стяжаніе. Но у Іудушки все же оказалась совѣсть, хоть и одичавшая, но все же совѣсть. Она была "загнана и какъ бы позабыта". И въ концѣ концовъ проснулась. Экая наивность! "Я не подлецъ, чтобы думать о морали"...
Проще, и Передоновъ и Розановъ восхищаются тѣмъ, что его всѣ любили" (У. 55). Передонювъ тоже съ самомнѣніемъ маньяка заявляетъ, что въ него "всѣ влюбляются". Передо-новъ былъ убѣжденный доносчикъ. Литературу тоже онъ ненавидѣлъ, и Пушкина отправилъ въ сартиръ. И изумлялся чистотѣ другихъ: "даже въ ушахъ грязинки". И Розановъ тоскуетъ: "есть же и маленькіе писатели, но совершено чистые... какъ они счастливы"! (О. Л. 241). И какъ безплодно лгалъ Перегоновъ на княгиню, которой онъ и не видѣлъ и которою его мистифицировали, такъ же безпардонно лжетъ г. Розановъ на всѣхъ дѣятелей прошлаго, теперь имъ анаѳематствуемыхъ.
Но Передоновъ въ концѣ концовъ былъ психически ненормальный человѣкъ...
IX.
Передоновъ искренно говорилъ: "Русскіе -- дурачье. Одинъ самоваръ изобрѣли. Больше ничего". Г. Розановъ вполнѣ отвѣчаетъ Передоновскому настроенію, когда говоритъ еще рельефнѣе: "Самъ я постоянно ругаю русскихъ. Даже почти только и дѣлаю, что ругаю ихъ... я безспорно презираю русскихъ, до отвращенія". (У. 119).