Обосновывает свое учение о "социальной любви" г-н Соловьев следующим образом: "По русскому понятию, которое должно быть прежде всего христианским, спасение души зависит не от отвлеченного созерцания, а от деятельной любви, и притом ко всем, ибо, по Евангелию, все люди суть наши ближние. Действительная любовь ко всем требует, чтобы мы делали всем добро, то есть работали для общего блага всего человечества как целого {Просим читателя обратить внимание на это "общее благо человечества как целого", на которое мы, признаемся, много раз перечитав Евангелие, ни одного в нем намека не встретили, как не встретили и чего-либо, оправдывающего отождествление "любви к ближнему" с любовью к "человечеству как целому", оправдывающего унитарные стремления г-на Соловьева.}.
Это есть любовь объективная и социальная, которой, конечно, не упраздняется, а восполняется и совершенствуется любовь как субъективное и индивидуальное чувство. Чувствовать ко всем любовь и благотворить всем поодиночке ни у кого нет возможности в условиях земной жизни. Но существуют и всегда существовали более или менее обширные социальные группы, солидарные в своих интересах, и, служа этим общим интересам, каждый человек может делать добро зараз всем членам данной группы". Служение общим интересам этих групп и осуществляет "социальную любовь", а "заботы о наилучшем устроении общественных форм доказывают прежде всего деятельную любовь к людям", и патриотизм как один из видов "социальной любви", обязывает нас стараться о том, чтобы учреждения и законы, в которых воплощается и через которые действует национальное единство и целость, были как можно лучше. Но что народность в форме национального государства есть крайнее, высшее выражение социального единства, это никогда не было и не может быть доказано по совершенной произвольности такой мысли. Высшая группа, служение которой и требуется "социальной любовью", выражающей будто бы любовь христианскую, есть "единое человечество как целое", и "тот факт, что единство человечества не имеет явного, ощутительного выражения, что человечество является разделенным, казалось бы, должен только побуждать к более живому и энергическому стремлению дать человечеству то, чего ему недостает, то есть единство. Служить созиданию этого единства", объединению всего мира в одно живое тело, в совершенный организм богочеловечества (Национальный вопрос в России, с. 32), отрекаясь от "национального эгоизма" и "приготовляя пришествие царствия Божия для всего человечества как целого (Национальный вопрос в России, с. 1), -- вот высшая задача, по мнению г-на Соловьева, и достойнейшее выражение "социальной" и христианской любви. Доказывают это, по его мнению, и провозвестники полной истины, апостолы и отцы Церкви, которые "не задавались никакими особыми национальными задачами, а всецело посвящали себя такому делу, в котором все народы безусловно солидарны между собою".
Что апостолы и отцы Церкви действительно не задавались никакими национальными задачами, а служили такому делу, в котором все народы безусловно солидарны, -- это вполне несомненно. Но столь же несомненно и то, что делали они это вовсе не во имя "социальной любви" и "блага единого человечества как целого", а во имя любви к Христу и любви к возвещенной Им божественной истине.
Любовь есть чувство личное и направленное на лица или личную задачу деятельности (искусство, наука и т. д.), но никогда не на "учреждения" или "интересы". Любовь к ближнему, предписанная Христом, есть только любовь ко всякому ближнему, и только в этом смысле -- любовь ко всем ближним, но отнюдь не любовь к "единому человечеству как целому", которого никто еще не знает (ибо его еще нет), а потому и любить не может, и о котором Христос ничего не говорит. Любовь должна быть деятельна, а так как она не может быть деятельна по отношению ко всякому отдельному лицу из моих ближних, то она, заключает г-н Соловьев, как "социальная любовь", должна выражаться в деятельности, служащей интересам разных, более и менее обширных социальных групп и в устроении общественных форм учреждений. Что любовь есть не только деятельное чувство, но даже и самое деятельное изо всех и страстное изо всех чувств, -- это я, несомненно, знаю, ибо именно доказательству этого положения посвятил специальную, небольшую, но представляющую некоторый интерес для научной психологии чувства вообще и чувства любви в особенности брошюру "Чувство как нравственное начало". В ней я именно из деятельности и страстного характера любви вывожу возможность любви христианской, любви к ближнему (всякому и всем) и вместе невозможность любви к человечеству как целому {Г-ну Соловьеву этот мой труд, по-видимому, не известен, иначе он не старался бы мне доказывать многое такое, что я сам когда-то (с достаточной, правда, ученой обстановкой, но не как публицист) серьезно доказывал.}.
Но, совершенно правый в том, что любовь всегда деятельна и требует деятельности, г-н Соловьев глубоко ошибается, видя любовь во всякой деятельности, служащей прямо или косвенно интересам разных социальных групп или устроению общественных форм. Любовь не может быть недеятельной; но деятельность очень может быть и весьма энергичной, и умной без всякой любви. Г-н Соловьев должен бы заметить, что и Апостол не всякое доброе (служащее каким-либо интересам) дело признает делом живой любви и что множество добрых, служащих тем или другим общим интересам дел, совершаемых без всякой любви, без всякого личного любовного чувства, могут иметь общественное и политическое значение, не имея значения ни морального, ни религиозного именно потому, что любви в них нет (таковы дела многих, например, филантропических обществ наших). Много ли любви к человечеству как целому признаем мы, например, в лихорадочной деятельности кандидата в члены парламента во время выборной агитации? или в наших земцах? или в членах оживленного собрания какого-нибудь "Общества взаимного кредита"? А ведь все это деятельность на пользу более или менее обширной социальной группы, учреждения, следовательно, доказывающая, по мнению г-на Соловьева, "социальную любовь", а потому и "любовь христианскую"! В наше время налицо уже такой легион безличных и безымянных представителей учения "социальной любви" в лагере эволюционистской дешевой морали с ее теорией "альтруистических чувств", что нельзя не пожалеть о том, что к этому "серенькому" легиону желает в данном вопросе примкнуть и Вл. С. Соловьев!
Если не всякое дело и не всякое устроение общественных форм и учреждений и вытекают из любви, и свидетельствуют о любви, то не только "социальная любовь" является чем-то весьма двусмысленным, но и "любовь к единому человечеству как целому" является невозможностью. Человечество как единое целое не может быть, как я доказывал в монографии "Чувство как нравственное начало", тем объектом личного чувства любви (без которого чувство и самое доброе дело мертво), каким может быть всякий из моих ближних (а следовательно, и все они). Но и энергичная деятельность во имя этого неопределенного, бесхарактерного и несуществующего целого сама по себе невозможна и никогда не заменит деятельность ради Христа, отнюдь единого человечества как целого в виду не имеющей. Любовь есть или личное чувство, или она есть ничто и для религии, и для морали, и для психологии. А таким ничто и является именно "социальная любовь" в форме любви к "человечеству как целому", несуществующему и даже не представляемому никак (ср.: Чувство как нравственное начало, с. 75--82). Совершенно в ином положении к чувству любви находится народность, могущая быть и объектом личного чувства любви, и объектом личной любовной деятельности, ибо она и есть в действительности, а не только "сочиняется", sit venia verbo (да будет произнесено слово), и ее единство и целость проявляются вполне реально, положительно и неизбежно (общая история, определенный быт, верования, задачи и язык) {Язык есть не только форма выражения готовой мысли, но и производящий фактор в ее образовании, как и математическое построение (геометрическое и алгебраическое) не только выражает готовое математическое понятие, но и участвует в его созидании. Без такого значения языка для самого образования мысли вся ученая филология была бы лишена серьезного значения и интереса.}.
Во имя чего же, ввиду всего сказанного, должны мы отрекаться от своих положительных, данных нам и ставящих нам свои задачи национальных особенностей и заботиться о созидании единства человечества как целого, не существующего в действительности, но составляющего идеал Вл. С. Соловьева?!
Во имя закрепления и выражения в учреждениях и точных формах общего всем народам содержания их духа, общих их верований, главным образом религиозных? На это стремление создавать земную организацию "царству не от мира сего", духовному содержанию человека есть совершенно подавляющее историческое предостережение, очень ярко и умело, при всей сжатости, описанное А. А. Киреевым в его брошюре "Национальность как основа порядка". В древности государство, внешняя организация вполне поглощали духовную личность, бывшую совершенно саму по себе бесправной. Христианство эмансипировало духовную личность, показав ее высшее, чем какая бы то ни была организация, самостоятельное значение. "Христос учил подчиняться властям предержащим, Он повторял, что царство Его не от мира сего, но именно тем, что Он указывал на другое, высшее царство, на другие (не политические) идеалы, Он и сокрушил царство от мира сего" (т. 1, с. 17--18), эмансипировав от деспотии учреждений (вполне правовых) духовную личность. Папство, затем, захотело организовать, материализовать в учреждениях это торжество эмансипированной духовной личности, но и достигло только материализации этой эмансипированной духовной личности, организации эмансипированного себялюбия и интереса. А ведь и оно хотело организовать "царство Божие"!
Во имя ли моральных требований смирения и самоотречения, отречения от всякого узкого эгоизма и самодовольства, ради служения великому общему делу? Но где более смирения и самоотречения: в служении ли той задаче, которая обозначена для меня ясно и точно положительными фактами моего рождения, положения, пола и т. п., или в служении задаче, мною самим, независимо от положительных требований жизни или и наперекор им избранной и определенной? Думаю, что в первом роде служения. Думаю, что чужд христианского смирения, но горд и самодоволен тот, кто отрекается от своего прошлого, от своего рода и имени, каковы бы они ни были, кто презирает свое положение и данное ему судьбой хотя бы и маленькое дело, жертвуя всем этим лично им излюбленному и лично им определенному, созданному идеалу более высокого дела, положения, имени. Вся древняя греческая мораль в основе своей имела заповедь: "Каждый делай свое". И в этой мудрой заповеди, думается нам, гораздо более христианского смирения и гораздо менее эгоизма и заносчивого самодовольства, чем в "филантропическом" презрении к своему родному, сравнительно маленькому делу во имя задачи "объединения человечества как целого", самозванного подготовления "пришествия царствия Божия" и т. п.! Это мне представляется совершенно ясным.
Кончу словами самого Вл. С. Соловьева: "Только "верный в малом" "поставляется во многом": плодотворное служение высоким историческим задачам возможно только при добросовестном отношении к ближайшим обязанностям".