-- Теперича вотъ приходитъ въ артель нашъ деревенскій...
-- А ты кто будешь, что работаешь?-- спросилъ купецъ.
-- Мы по земляной части, артелью въ городѣ, значитъ, работаемъ...
Въ этотъ моментъ позади Ивана Петровича прошелъ, подбрякивая шпорами, намѣченный партнеръ; Иванъ Петровичъ оглянулся и, торопливо замѣтивъ по адресу дѣтей: "Да, да, бѣдность ужасная!... Ну, вы тутъ постоите?... А я схожу... сейчасъ!" -- быстрыми шагами пошелъ догонять офицера. Ната, не разслышавъ нѣсколькихъ словъ мужика, нетерпѣливо передернула плечами. Гимназистъ при замѣчаніи отца о "бѣдности" вспомнилъ о шестидесяти копѣйкахъ, бывшихъ у него въ карманѣ: онъ покупалъ, по порученію матери, передъ отъѣздомъ на пароходъ, конфекты мармеладъ и пастилу къ чаю, а сдачу забылъ отдать. Щеки у него вспыхнули, когда онъ ощупалъ пальцами эти три двугривенныхъ, не вынимая ихъ изъ кармана.
-- Я туда пойду, Ната: лучше слышно будетъ.
Но она пропустила его слова мимо ушей, занятая разсказомъ изъ "книги жизни".
-- ...Мишутка-то твой, гритъ, померши на прошлой недѣлѣ, а Ѳедосья -- это жена -- на смертной постелѣ лежитъ и наказываетъ тебѣ долго жить... (Онъ опять шмыгнулъ рукою по рѣдкимъ, бѣлесоватымъ усамъ). Не жилица я, гритъ, на бѣломъ свѣтѣ: пущай онъ -- это я-то,-- поторопится, авось еще живую застанетъ. А не застанетъ, такъ по крайности по-хрестьянски похоронитъ. Вотъ я и собрался; работу бросилъ, три цѣлковыхъ выпросилъ у артели въ за-будущее... Семь съ полтиной теперь долгу на мнѣ, въ артель-то!...
-- Съ чего жъ это она, хозяйка твоя, помирать стала?
-- Богъ ее знаетъ,-- отвѣтилъ мужиченко и высморкался въ подолъ рубахи.
-- Отъ легкой жисти, господинъ купецъ, должно быть! Не иначе какъ этакимъ манеромъ, ась?...