Онъ схватилъ мѣрку и сталъ ссыпать пшено въ другую кадку, много разбрасывая его по полу.
-- Оставь, разбойникъ!-- крикнула на него Терентьевна.
Василій размахнулся, и тяжелая мѣра съ хряскомъ ударилась въ стѣну на нѣсколько вершковъ полѣвѣе головы Терентьевны.
-- Душегубецъ!... На старости лѣтъ убитъ меня хочешь!-- заплакала старуха.
-- Ты что это, ошалѣлый чортъ, дѣлаешь? Вѣдь, ты бабу чуть не убилъ!... Я войду въ волость, скажу, чтобы тебя старинна въ холодную посадилъ!-- вмѣшался не совсѣмъ тактично Иванъ.
-- Уйди, убью!-- кричалъ окончательно разсвирѣпѣвшій Василій и съ подвернувшимся подъ руки полѣномъ кинулся на Ивана.
Тотъ ударился бѣжать.
Не знаю, чѣмъ могла бы кончиться эта безобразная сцена, еслибъ, на счастье и свое, и другихъ, Василій не споткнулся на ступенькахъ крыльца и не грохнулся со всего размаха о-земь, какъ колода; лишь только онъ упалъ, нервное раздраженіе его мгновенно стихло, хмѣль взялъ свое, и взбѣсившійся вояка тутъ же, близъ порога своего дома, заснулъ мертвымъ сномъ. Съ наступленіемъ ночи его за руки и за ноги перетащили въ сѣнцы, гдѣ онъ и проспалъ на полу до самаго утра.
На другой день на семейномъ совѣтѣ Болотовыхъ было рѣшено отслужить у себя молебенъ съ водосвятіемъ; впрочемъ, "совѣтъ" этотъ былъ чрезвычайно лакониченъ. За обѣдомъ Терентьевна, подавая за столъ кашу, сказала, ни къ кому прямо не обращаясь: "надо бы Богу помолиться..." На это Иванъ, послѣ нѣсколькихъ минутъ раздумья и безмолвнаго истребленія каши, отвѣтилъ: "да, надо бы!" Остальные молчали: Василій былъ вообще не словоохотливъ, а въ этотъ день, послѣ вчерашняго хмѣля, онъ былъ особенно угрюмъ; Михайло же и бабы подавать голосъ рѣшались вообще рѣдко,-- не въ обычаѣ это было. Подъ вечеръ, покончивъ домашнія работы, Иванъ одѣлъ новую поддевку изъ домашняго сукна, подпоясался кушакомъ и пошелъ къ отцу Петру.