Иванъ Иванычъ Мухинъ, отставной поручикъ, мелкій землевладѣлецъ, имѣющій домъ въ вашемъ селѣ, вернулся утромъ изъ города, получивъ пенсію въ уѣздномъ казначействѣ. За обѣдомъ Иванъ Иванычъ выпилъ, какъ слѣдуетъ быть, потомъ выспался, какъ высыпаются только люди, у которыхъ нѣтъ ни особенныхъ заботъ, ни экстренныхъ дѣлъ, и въ настоящее время сидѣлъ за чаемъ, позѣвывая и раздумывая, что предпринять, дабы скоротать вечеръ. Внезапно Иванъ Иванычъ вспомнилъ; что изъ города онъ привезъ четверть столовой водки, далеко лучше той бурды, которую продаетъ нашъ трактирщикъ, Осипъ Никитичъ, подъ названіемъ "двойной очищенной". Хотя Осипъ Никитичъ и пріятель Ивана Иваныча,-- что неоднократно доказывалъ, отпуская ему въ кредитъ водку и пиво,-- но поручикъ, въ пылу благороднаго негодованія, частенько заявлялъ даже въ глаза Осипу Никитичу, что онъ черезъ-чуръ широко пользуется правомъ, предоставленнымъ деревенскимъ трактирщикамъ снисходительнымъ акцизнымъ надзоромъ, разбавлять водку водой до крѣпости 30°, а то и ниже. Вспомнилъ Иванъ Иванычъ послѣдній споръ свой съ Осипомъ Никитичемъ, имѣвшимъ нахальство утверждать, что въ городѣ водка нисколько не лучше продаваемой имъ въ нашемъ селѣ; вспомнилъ еще Иванъ Иванычъ, что между разными припасами, которые онъ привезъ для своего продовольствія изъ города, есть банка килекъ и коробка сардинокъ,-- вещи, какъ извѣстно, очень вкусныя въ качествѣ закусокъ къ водкѣ. И результатомъ всѣхъ этихъ соображеній было то, что Иванъ Иванычъ рѣшилъ пригласить къ себѣ цвѣтъ и сливки мѣстнаго общества, чтобы, во-первыхъ, угостить ихъ хорошей водкой и закуской, во-вторыхъ, доказать Осипу Никитичу, что онъ безбожный лгунъ, и, въ-третьихъ, скоротать время за пулечкой или стуколочкой.
Иванъ Иванычъ велѣлъ работнику заложить лошадь и сѣлъ писать приглашенія. Въ деревнѣ это дѣлается просто: "пріѣзжай, пулька будетъ" (варіаціи: "стуколка будетъ", "винтъ будетъ"),-- пишетъ одинъ партнеръ другому и, въ экстренно-важныхъ случаяхъ, посылаетъ за нимъ лошадь. Получившій записку тотчасъ садится въ присланную телѣгу или сани, заѣзжаетъ къ другому приглашаемому и, захвативъ его, къ третьему: вотъ и всѣ налицо. Такъ было и въ этотъ разъ. Отецъ Петръ,священникъ нашего села, молча пилъ шестой стаканъ чаю съ лимономъ и неистово зѣвалъ въ ожиданіи скучнаго, бездѣльнаго вечера; его любимый котъ прыгнулъ къ нему на колѣна.
-- Брысь, подлый!... И безъ тебя жарко!-- крикнулъ отецъ Петръ и могучею десницей отшвырнулъ отъ себя кота.
-- Ахъ, Петя, ты всегда такъ!... Чѣмъ онъ виноватъ, бѣдный?-- придралась въ случаю поговорить хоть на какую-нибудь тему томная супруга отца Петра.
-- Ну, матушка, а я-то чѣмъ виноватъ? Мнѣ и безъ него не въ мочь жарко, а онъ тутъ лѣзетъ!... Тошно даже, право!...
-- Можно бы потише, кажется.
-- И то не громко, кажется!... Да ты-то чего пристала, скажи-ка пожалуйста?
-- Не могу я видѣть твоего варварства!... Злодѣй ты, и больше ничего.
-- Вона!... Распустила язычекъ... Дай хоть чаю напиться, какъ слѣдуетъ, Христомъ-Богомъ прошу тебя!
Отцу Петру предстояло, очевидно, не совсѣмъ интересное времяпрепровожденіе; и какъ же радъ онъ былъ, когда получилъ записку отъ Иврна Иваныча.