Так, почти не выходя из квартиры, прожили мы три недели. Уже стояли прекрасные весенние дни, но мы занавешивали окна густыми шторами. Безнадежное отчаяние графини передалось мне в полной степени. Признаюсь вам, что не раз благодетельный золотой шприц вместе с мгновенным острым уколом давал очаровательную пустоту мыслей и чувств.
В одну из таких минут томительного равнодушия ко всему графиня открыла мне свою тайну. Господин Пекар отравился прошлой весной; в этот же день по уговору должна была умереть и графиня, но она не решилась и теперь ни днем, ни ночью не знала она отдыха. Господин Пекар звал ее, он бродил по этим комнатам, она не видела его, но чувствовала его дыхание, слышала тяжелые вздохи и шелест шагов.
Приближалась годовщина его смерти, и он становился все настойчивее в своем зове.
Часто уже и я чувствовал его присутствие.
Положение становилось совершенно невыносимым. Все чаще и чаще приходилось вынимать из бархатного футляра золотой шприц, но уже и он не приносил желанного забвения.
Я не представляю, как можно было выдержать этот ужас.
Мы не могли заснуть, мы ни о чем, как о нем, не говорили, нам сделалась отвратительной пища; наконец, прислуга графини не выдержала и потребовала расчета.
Мы остались совершенно одни, вдвоем, нет, нет, втроем, так как ни на минуту он не давал нам свободы.
"Знаешь, милый, -- сказала однажды графиня, -- единственное, что остается нам, это послушаться его и обоим, понимаешь, в тот же день, когда умер он"...
Меня не надо было долго уговаривать.