Вечером, довольно поздно, она сама ласковая и притворно-спокойная, открыла ему дверь. Он остался ночевать. А когда забрезжил рассвет, Агаша, раскрыв сорочку на груди Владимира, замахнулась острым ножом с узким лезвием, наметив жилу сильно бьющуюся на его шее. Но Владимир во сне сделал движение, и нож, сорвавшись, скользнул по плечу...
Она не убила его. Он выздоровел, и даже, казалось, снова сильнее полюбил Агашу, во всяком случае, перестал говорить о женитьбе. Опять потянулись счастливые дни, и с какой пламенной страстью, с каким восторгом покрывала Агаша поцелуями белый рубец на плече милого...
Когда же, разрешившись от бремени мертвым ребенком, Агаша лежала еще слабая в больнице, Владимир покинул ее. Как это случилось, почему? Агаша не узнает. Прислал деньги и письмо, где сообщал, что должен уехать, что просит забыть и простить. Простить! Она простила. И только жестковатая подушка в унылой келье знает сколько горючих слез проливает по ночам тихая монашенка сестра Аглая, вспоминая все то же лицо, все тот же белый шрам на плече, целуя первую наивную открытку с дедушкой и елкой, покрытой инеем.
Неужели он снова войдет в ее жизнь? Неужели не охранят святые угодники от злых и темных тревог и волнении, от вражеских сил?
Аглая очнулась, как от толчка. Владимир странно хрипел у ее ног. Она наклонилась к нему. Оп ловил губами воздух, протягивал руки со скрюченными пальцами, и бормотал что-то невнятное. Она поддержала его плечи, шепча слова ласки и успокоения. Он прислонился головой к ее плечу.
-- Агаша, прости... -- расслышала она. -- А, может, быть, он сказал "прощай".
Неожиданно сильным движением он приподнялся, вздрогнул и упал. На губах показалась розовая пена, и кровавая струйка потекла за воротник.
Он был мертв.
Спокойно уложила его Аглая на соломе, закрыла веки, сложила тонкие руки крестом.
В цветные окна уже брезжил рассвет. Аглая встала и, взглянув в последний раз в лицо усопшего, пошла мимо бледных сестер, мимо спящих, стонущих во сне раненых туда, к Царским Вратам, где душа столько раз находила успокоение.