Когда я проснулся, былъ уже часъ шестой. Жаръ значительно уменьшился; кругомъ меня была мертвая тишина, и только миріады мухъ жужжали по комнатѣ. Въ сѣняхъ Софронычъ, стащивъ съ наръ нѣсколько огромныхъ подушекъ, спалъ на нихъ подъ тѣнью лѣстницы; на лавкахъ крыльца спали другіе слуги. Я взялъ фуражку, легонькое охотничье ружье и незамѣтно вышелъ бродить по окрестности.
Только шагъ за ворота, и я былъ лицомъ къ лицу съ природой...
Три горы стояли передо мною: Красная Гора, Срединная и Колѣнно-поклонная (я перевожу названья). Двѣ первыя названы, одна по цвѣту камня, другая -- по положенію; про третью существуетъ преданіе. Какая-то старуха-Башкирка, по обѣту взошла на нее на колѣняхъ: я бы не въ-состояніи былъ сдѣлать этого. Крайнія горы, сходясь, образовали долину; средняя сзади замыкала ее. Эта долина, начинающаяся отъ Срединной Горы ущельями, убѣгала отъ горъ легкимъ скатомъ, который, расширяясь, переходилъ въ необозримыя волнистыя поля и вдалекѣ сливался съ небомъ.
Изъ двухъ ущелій, образованныхъ среднею горою, столкнувшеюся съ крайними, шумя и дробясь о камни, падали два ручья. У подошвы они соединялись, принимали въ себя десятки ключей, которые сочились изъ земли и образовывали рѣчку Зиганку. Я ничего не видалъ милѣе и прихотливѣе этой рѣки: то она неслась съ шумомъ и пѣной по кремнистому, сильно-наклонному дну, усѣянному валунами, и была мелка и тоща водами, то вдругъ затихала въ глубокихъ плёсахъ, потомъ развѣтвлялась и обѣгала зеленые, какъ изумрудъ, острова, среди которыхъ сплошь подернутыхъ сонной травой, одиноко высились нѣсколько осокорей, то опять соединяла воды и неслась плавно въ низкихъ берегахъ, закрытыхъ ветлой, купавшей въ ней свои гибкія, густыя вѣтви.
Домъ моего хазрета (пріятеля), Мухаммеда Абдрахимова, стоялъ въ концѣ деревни, на краю горы. Я вышелъ въ сопровожденіи своего неразлучнаго спутника, стараго Тритона, чудесной маркловской собаки, тотчасъ за воротами поворотилъ вправо и, спустясь по крутому скату, очутился въ долинѣ.
Сойдя въ нее, я невольно остановился и долго осматривался: такъ жива и разнообразна была картина, раскинувшаяся передо мною. Я колебался, куда идти. Сначала меня едва не подманило дальнее болото, лежащее на самомъ низкомъ покатѣ долины, которое только привычный глазъ могъ различить по яркой зелени, да пигалицамъ, носившимся надъ нимъ. Потомъ голые, изрытые впадинами утесы и сумрачное ущелье повлекло меня къ себѣ своей таинственной дикостью; я повернулъ къ нему.
Я шелъ легко въ своихъ охотничьихъ сапогахъ по каменистому берегу, изъ котораго то сочились, то пробивались холодные и чистые, какъ хрусталь, ключи, и на душѣ у меня было особенно-свѣтло и отрадно. Невольно я началъ распѣвать вполголоса какія-то итальянскія аріи, вывезенныя въ ту зиму изъ Петербурга, и мнѣ было и смѣшно и весело, что музыку Беллини и Донизетти, въ которой, нѣсколько мѣсяцевъ назадъ, восхищали меня Віардо и І'убини въ Большомъ Театрѣ, я, странствующій диллеттантъ, завезъ въ горы Башкиріи.
Шелъ и такъ, Богъ-вѣсть о чемъ думая, довольно-долго, пока, наконецъ, рѣчонка едва не вывела меня изъ терпѣнія. То она прямо пересѣчетъ мнѣ дорогу, и я перехожу черезъ нее или по высунувшимся изъ воды камнямъ или по переброшенному съ берега на берегъ дереву, то вдругъ очутится справа или слѣва и заставитъ меня дѣлать крутые обходы. Наконецъ, голый обрывистый утесъ загородилъ маѣ путь, и я поневолѣ долженъ былъ остановиться.
Къ-тому же я усталъ порядочно, выбралъ выдавшійся, покрытый мохомъ камень, сбросилъ фуражку, оперся на ружье и, прислонясь къ утесу, очень-удобно усѣлся; мой вѣрный Тритонъ улегся у меня въ ногахъ.
Тутъ я только замѣтилъ, что, несмотря на долгій путь, я ушелъ вовсе недалеко; въ нѣсколькихъ десяткахъ саженяхъ отъ меня, въ полугорѣ торчали крайнія избушки деревни. Но зато трудно было найдти точку, съ которой видъ представлялся бы полнѣе.