Я находился на самомъ высокомъ краю долины, гдѣ она примыкала къ задней горѣ. Солнце было довольно-низко, и почти-горизонтальные лучи его начали принимать тотъ нѣжно-розовый, золотистый цвѣтъ, который имѣетъ свойство такъ роскошно окрашивать всѣ видимые предметы. Сзади меня высился и нависъ утесъ; его неровные обрывы то рѣзко выдавались, ярко освѣщенные лучами, которые прямо ударялись въ него, то убѣгали въ глубь, темные и неопредѣленные. Влѣво начиналось ущелье; полныя сумерки уже наступили въ немъ, и сквозь нихъ только пробивалась бѣлая пѣна ручья, который, вдругъ вырываясь на свѣтъ, чудно искрился и какъ алмазъ переливался огнями. По въ глуби ущелья ничего не было видно; густой туманъ поднимался бѣлой пеленой и вмѣстѣ съ сумерками закрывалъ картину.
Влѣво была опять гора, крутая, сплошь-застланная густымъ, мрачнымъ, вѣковымъ лѣсомъ, зато прямо передо мной разстилался чудный ландшафтъ. Почти у моихъ ногъ рѣка стояла глубокой плёсой и, несмотря на глубину ея, можно было видѣть на днѣ каждую мелкую гальку. Вдоль по долинѣ мнѣ видѣнъ былъ весь излучистый бѣгъ ея; видно было, какъ она уклоничиво обѣгала острова, то закрывалась тѣнистыми берегами, то, вырываясь изъ нихъ, какъ змѣя, блестѣла и извивалась на солнцѣ, пока плотина не загораживала ей дороги и не заставляла ея разлиться широкимъ прудомъ, группы дикихъ утокъ и домашнихъ гусей черными точками скользили по его гладкой, какъ зеркало, поверхности. Надъ плотиной томнымъ силуэтомъ обрисовывалась мельница, и бѣлая пыль надъ колесами стояла радугой. Далѣе шло необозримое волнистое поле, все ярко-освѣщенное красноватымъ свѣтомъ и испещренное деревушками, и гдѣ-то далеко, почти на самомъ горизонтѣ, отдѣлясь отъ земли, горѣлъ, какъ огонь, золотой крестъ заводскаго храма, тогда-какъ изъ-за горы доносился до меня протяжный, монотонный голосъ азанчи, призывающій мусульманъ къ вечерней молитвѣ...
Не знаю, случалось ли вамъ испытать то странное, чудно-пріятное и вмѣстѣ томительное состояніе духа, когда, вечеромъ, въ тихія сумерки сидишь одинъ-на-одинъ съ природой и, ничѣмъ-неразвлекаемый, вполнѣ отдаешься ея созерцанію. Сначала зрѣніе какъ-будто пріобрѣтаетъ особенную силу, оно врѣзывается въ самые отдаленные предметы и словно проникаетъ въ ихъ недосягаемую глибину; потомъ эта же самая сила сообщается вашей мысли; вы чувствуете, что шире и глубже смотрите на вещи, что ближе къ вамъ стала вся природа, какъ-будто она хочетъ открыть передъ вами свои недосягаемыя, заповѣдныя тайны, и вдругъ, Богъ-вѣсть, отчего вамъ становится грустно, такъ грустно, что сердце заноетъ... и есть какая-то горькая отрада въ этой безвыходной тоскѣ, словно хочется кого-то издалека призвать къ себѣ, хочется кому-то высказаться, съ кѣмъ-то слиться всей переполненной чудными ощущеніями душой...
Къ такомъ странномъ состояніи духа былъ и я. Никого изъ особенно-близкихъ не оставилъ я въ тѣхъ дальнихъ краяхъ, изъ которыхъ, послѣ долгаго отсутствія, только-что возвратился; никого не жаль было мнѣ, ни въ кого влюбленъ не былъ я -- а между-тѣмъ, мнѣ кого-то хотѣлось видѣть. Богъ-вѣсть, по комъ мнѣ было грустно! Глаза мои неподвижно устремились на какую-то дальнюю, неопредѣленную точку, и между-тѣмъ, какъ я пытался опредѣлить, кого бы хотѣлъ я въ настоящую минуту перенести къ себѣ, отъ этой самой пытливости встрепенулась цѣлая вереница воспоминаній и быстро проносилась передо мною, и много, много изъ моего прошлаго я пережилъ снова въ эти минуты.
Вдругъ мой Тритонъ повернулъ голову и тихо заворчалъ. Я оглянулся и въ десяти шагахъ отъ себя, на берегу рѣки, увидѣлъ женщину. Это была Башкирка, и, судя по двумъ косамъ, унизаннымъ монетами, замужняя. На ней былъ обыкновенный простой костюмъ Башкирокъ: длинная синяя рубаха и на головѣ бѣлое покрывало, котораго концы спускались до пояса. Черезъ правое плечо у нея перегнулось коромысло съ двумя ведрами; она, казалось, только-что хотѣла зачерпнуть воду, но, увидѣвъ меня, вдругъ остановилась.
По естественному любопытству, я сталъ всматриваться въ ея молодое и свѣжее лицо, и первое, что поразило меня, что, встрѣтивъ мой взглядъ, она не отвернулась и не закрылась. Потомъ, будто что-то знакомое показалось мнѣ въ ея чертахъ; я сталъ припоминать и вдругъ узналъ се.
-- Изикэй! сказалъ я, невольно вскочивъ и подходя къ ней: -- Изикэй!
Я видѣлъ, какъ у нея вспыхнуло лицо; она быстро прикрыла его бѣлой чадрой, однакожъ такъ, что глаза остались незакрыты, и, стыдливо склонясь и смотря на меня, сказала:
-- Узналъ?
Но тутъ я долженъ сдѣлать отступленіе.