Верстахъ въ двухъ отъ нашего имѣнія, жила бѣдная вдова Башкирка. Мужъ ея много помогалъ моему дѣду въ покупкѣ у Башкирцевъ земли, на которой впослѣдствіи и заселена была деревня. Поэтому, когда онъ умеръ, оставя въ наслѣдство своей женѣ дочь и пустую избу, вдова пользовалась изъ нашего дома всѣмъ для нея необходимымъ и часто бывала у насъ; съ ней вмѣстѣ, держась за полу ея платья, приходила и дочь ея. Мнѣ было тогда лѣтъ десять, и я жилъ въ деревнѣ. Маленькая Башкирка мнѣ понравилась, я любилъ играть съ ней и плакалъ, когда она долго не приходила. Вслѣдствіе этого, Изикэй была всегда чисто одѣта, и ей велѣно было каждый день ходить ко мнѣ. Потомъ меня отвезли въ Петербургъ. Когда я пріѣзжалъ въ слѣдующій разъ, мнѣ было лѣтъ 15-ть, Изикэй лѣтъ 9-ти, она сначала дичилась меня, но я ее прикормилъ конфектами, и она снова привыкла ко мнѣ. Въ послѣдній разъ передъ встрѣчей, про которую я разсказываю, я ее видѣлъ лѣтъ за пять. Я тогда служилъ еще въ военной службѣ и пріѣзжалъ въ отпускъ. Изикэй попрежнему часто ходила къ намъ въ домъ; но ей тогда было лѣтъ 14-ть, и она уже закрывала лицо рукавомъ всякій разъ, какъ я говорилъ съ нею. А какъ она тогда уже была прехорошенькая и обѣщала много, то это не мѣшало намъ говорить съ ней довольно-часто. Потомъ я уѣхалъ и, разумѣется, совершенно забылъ про нее.

Но, встрѣтивъ Изикэй такъ неожиданно, встрѣтивъ ее въ минуту чуткой настроенности, окруженною чудесной обстановкой природы, я ей много обрадовался, такъ обрадовался, какъ радуешься только встрѣчи съ близкими сердцу. Въ вообряженіи у меня мгновенно пролетѣло все мое дѣтство -- безпечное, счастливое, вѣчно окруженное горячими ласками, любовью и заботами. Она мнѣ живо напомнила весь этотъ маленькій домашній міръ тетушекъ, бабушекъ, нянекъ, мамокъ и дядекъ, которыхъ лица память не рисуетъ мнѣ иначе, какъ съ добродушной улыбкой на устахъ, съ озабоченнымъ и вмѣстѣ чудно-добрымъ взглядомъ -- весь этотъ дряхлѣвшій міръ, который съ такой нѣжностью и надеждами, лелѣялъ мое дѣтство, и изъ котораго рѣдкому удалось видѣть мою юность.

Изикэй теперь было лѣтъ 20. Изъ хорошенькаго ребенка, она сдѣлась прекрасной женщиной. Двѣ большія, темнорусыя косы, унизанныя серебряными монетами, были переброшены черезъ плечи на грудь; лицо у нея было, какъ у всѣхъ Башкирокъ, просто и нерѣзко обрисовано; но въ его мягкихъ, пріятныхъ чертахъ было разлито какое-то расположеніе къ нѣгѣ, къ страстности. Я вамъ сказалъ уже, что весь ея нарядъ состоялъ изъ бѣлой чадры и длинной синей рубахи, отороченной на груди красной лентой; но самая простота этого наряда много красила ее. Сквозь его совершенно-свободную оболочку при каждомъ движеніи можно было угадывать весь очеркъ стана высокаго, крѣпкаго, стройнаго... Изикэй была очень-хороша.

-- Изикэй, ты меня узнала? спросилъ я, подойдя къ ней.

-- Я тебя тотчасъ узнала, отвѣчала она.

Надобно вамъ сказать, что Изикэй довольно-хорошо говорила по-русски и употребляла "ты" не вслѣдствіе короткости, а по привычкѣ всѣхъ Азіатцевъ.

-- Какимъ-образомъ ты здѣсь?

-- Замужемъ, отвѣчала она: -- ты развѣ не зналъ?

-- Давно?

-- Года два.