-- Какъ же быть? спросила она, пристально смотря на меня и будто желая на моемъ лицѣ прочесть отвѣтъ.
Каюсь: въ эту минуту я любовался ея смущеніемъ и ни за что не хотѣлъ разрѣшить его.
-- Какъ знаешь! холодно отвѣчалъ я.
Она еще нѣсколько мгновеній грустно смотрѣла на меня, потомъ сдѣлала движеніе, чтобъ идти. Рука Изикэй свѣсилась черезъ коромысло; я остановилъ ее за руку.
-- Такъ что жь? мы не увидимся? спросилъ я.
Щеки Изикэй сильно зарумянилось, глаза ея вдругъ облились какой-то влагой; она быстро осмотрѣлась кругомъ, опять обернулась ко мнѣ и неровнымъ голосомъ тихо и скоро проговорила:
-- Въ полночь, вонъ у этого дерева.
Она указала въ сторону, отдернула руку и съ тяжелыми ведрами едва не побѣжала въ гору.
Немного погодя, я вышелъ изъ своей засады. Кругомъ не было ни души. Начинало смеркаться. Ущелья и рѣка словно затопились паромъ. Въ душистомъ, влажномъ воздухѣ была тишина мертвая, и только изрѣдка бубенчики, привязанные къ шеѣ лошади, чтобъ легче было отъискать ее, дребезжали гдѣ-то въ лѣсу.
Я пошелъ къ дереву, на которое мнѣ указала Изикэй. Эта была высокая, одинокая осокорь. Она стояла на островѣ, густо-усаженномъ по берегамъ ветлою и почти примыкающемъ къ противоположной горѣ. Осмотрѣвъ мѣстность, я старался замѣтить дорогу, что, по излучистому, иногда раздвоившемуся бѣгу рѣки и множеству островковъ, было для непривычнаго довольно-трудно; потомъ медленно побрелъ домой и, сознаюсь, въ глупомъ самолюбіи, былъ очень-доволенъ.