Между-тѣмъ, на дворѣ совершенно смерклось. На небѣ не было ни одного облачка, и кой-гдѣ, далеко-далеко, чуть проглядывали по немъ звѣзды. Я отпустилъ музыканта, приказавъ ему прійдти рано утромъ, чтобъ вести насъ на тетеревовъ и, отпустивъ людей, улегся въ залѣ. Сначала слышно мнѣ было, какъ они переговаривались въ сеняхъ и укладывались; потомъ изрѣдка перебрасывались словами и вскорѣ замолкли. Кругомъ стала совершенная тишина, и только двое часовъ безпрестанно и несносно чикали у меня надъ головою.
Не знаю отчего, но я не могъ заснуть. Было ли мнѣ душно, или непокойно, или просто меня волновало предстоящее свиданье -- только сна не было ни въ одномъ глазѣ. Долго я вертѣлся съ боку на бокъ; окна кругомъ были закрыты ставнями и ночь была такъ темна, что не просвѣчивались ихъ щели. Я всталъ, поднялъ подъемъ, оттолкнулъ ставень: свѣжій воздухъ пахнулъ мнѣ въ лицо, кругомъ все было темно и тихо. Выкуривъ у окна сигару, я опять легъ и долго смотрѣлъ на открытое окно, которое рисовалось едва-виднымь четыреугольникомъ на темной стѣнѣ. Время шло для меня невыносимо-медленно -- не отъ нетерпѣнія, а отъ скуки, тишины и какого-то внутренняго, чрезвычайно-непріятнаго безпокойства. Наконецъ мнѣ показалось, что окно начало обрисовываться рѣзче, небо посвѣтлѣло, и бѣлая труба на крышѣ проглянула довольно-ясно. Я догадался, что началъ всходить мѣсяцъ. Въ это же время часы у меня надъ головой зашипѣли, и кукушка довольно-хриплымъ голосомъ прокричала одиннадцать.
Я всталъ, одѣлся и вышелъ.
Мои егеря спали на крыльцѣ; я прошелъ мимо ихъ безъ всякой предосторожности, но ни одинъ и не пошевелился. На дворѣ хозяйскія собаки залаяли-было очень-злобно, но, узнавъ меня, тяфкнули нерѣшительно раза два, какъ-будто для успокоенія совѣсти, чтобъ никто ихъ не смѣлъ упрекнуть, что онѣ не лаяли, а потомъ отворотили морды и пошли въ сторону.
Въ это время было полнолуніе. Мѣсяцъ всталъ изъ-за горъ и свѣтилъ такъ ясно-ясно... Вышедъ за ворота, я осмотрѣлся. Ни души не виднѣлось по улицамъ, только кой-гдѣ собаки лаяли. Я проскользнулъ вдоль забора. Вдругъ мнѣ показалось, что чья-то тѣнь мелькнула около сарая. Останавливаюсь, прислушиваюсь -- никого нѣтъ. Я спустился по горѣ, которая, по счастью, была вся въ тѣни; но этой тѣнью я пользовался недолго: надо было выступить на долину, всю ярко-облитую свѣтомъ.
Трава была влажна отъ вечерней росы и блестѣла ею на лунномъ свѣтѣ. Рѣчка тоже то переливалась какъ серебряная бить, то стояла какимъ-то темнымъ зеркаломъ. Въ нѣсколькихъ мѣстахъ мнѣ приходилось переходить ее, иногда по выдавшимся на перекатѣ камнямъ, иногда по переброшенной доскѣ. Часто какой-нибудь пенёкъ или тѣнь дерева рѣзко ложившаяся по землѣ, казались мнѣ людьми и заставляли останавливаться и осматриваться. Разъ мнѣ показалось, что я вижу Изикэй, всю въ бѣломъ, будто поджидавшую меня. Я окликнулъ -- отвѣта не было, подошелъ ближе -- это была берёза. Наконецъ я подошелъ къ знакомой осокори; только рѣка, въ этомъ мѣстѣ довольно-глубокая, отдѣляла меня отъ нея. Черезъ воду лежало бревно; я перешелъ по немъ и очутился на мѣстѣ. Это былъ, какъ я сказалъ уже, небольшой островокъ. Берега его густо обросли ветлою; въ серединѣ образовалась маленькая поляна, на которой одиноко стояла высокая осокорь, голая внизу и широко раскинувшая вѣтви у вершины.
Я подошелъ къ дереву; изъ-подъ ногъ у меня вдругъ выскочилъ заяцъ, можетъ-быть, тоже пришедшій на какое-нибудь свиданіе, и, признаюсь, испугалъ меня нечаянностью; я осмотрѣлся, прислушался -- нѣтъ никого; все стояло неподвижно, будто дремало; кругомъ такъ тихо, тихо... Я пришелъ еще рано.
Отъ подошвы дерева ничего не было видно, кромѣ густой ветлы, сквозь которую въ чащѣ корней и листьевъ проглядывала какая-то особенно-черная тьма; надъ ветлами высились верхушки горъ, надъ ними небо, усѣянное звѣздами; слѣдовательно, только горы, да звѣзды могли видѣть насъ.
У того мѣста, гдѣ черезъ рѣку лежало бревно, между кустовъ, прорѣзывалась узкая тропинка. Это былъ единственный путь, по которому можно было попасть на островъ. Тутъ я рѣшился ждать Изикэй. На мнѣ былъ кожанъ (родъ пальто изъ кожи). Я сбросилъ его на землю, чтобъ предохраниться отъ сырости, и легъ на него.
Теперь я нахожу, что ждалъ я, должно-быть, недолго, но тогда мнѣ казалась невыносимо-долга каждая минута. Я смотрѣлъ несводя глазъ въ темную чащу противоположныхъ кустовъ; иногда я отводилъ ихъ, чтобъ лучше прислушиваться; ухо мое было чутко настроено, и малѣйшій шорохъ доходилъ до него. Есть среди самой глубокой ночной тишины какіе-то странные звуки... птица ли шевелится гдѣ-нибудь на вѣткѣ, рыба ли плещется на водѣ, звѣрь ли какой шумитъ въ кустахъ. И всѣ эти звуки ясно долетали до меня, и при всякомъ изъ нихъ кровь сильнѣе волновалась, и сердце билось сильно-сильно...