Но вотъ я заслышалъ отдаленный шорохъ: то листъ зашумитъ и смолкнетъ, то вѣтка хруснетъ и опять смолкнетъ; послышалось наконецъ что-то похожее на шелестъ шаговъ, осторожныхъ, нерѣшительныхъ; вотъ оно ближе, ближе... ясно было, что кто-то идетъ -- но кто идетъ? Вдругъ зашумѣли противоположные кусты, и женская рука въ широкихъ серебряныхъ запястьяхъ робко раздвинула вѣтви.
Это была Изикэй; она вышла изъ кустовъ, ступила на дерево и, держась одной рукой за вѣтку, хотѣла идти далѣе, но я всталъ въ это время; шумъ испугалъ ее, и она остановилась въ нерѣшимости.
Какъ теперь вижу ее въ этомъ положеніи: оно почему-то рѣзко и неизгладимо легло въ моей памяти. Луна прямо падала на ея высокую, стройную фигуру. Темнорусая голова ярко обрисовывалась бѣлой чадрой, которой контуры будто дрожали отъ блѣдно-желтаго освѣщенія. Румяное, немного-загорѣлое лицо Изикэй, желтовато-смуглое, особенно согрѣвалось внутреннимъ волненіемъ; оно словно просвѣчивалось сквозь него и придавало ему необыкновенную жизнь, которая дрожала въ каждомъ нервѣ. Черные глаза ея свѣтились и врѣзывались въ ночной мракъ; косы, унизанныя монетами, висѣли съ плечъ, и монеты эти, слегка дрожа, издавали тихій металлическій звукъ, и вся она, стоя на тонкомъ бревнѣ, словно отдѣлялась отъ земли, а подъ ней глубокая рѣка была точно темное зеркальное стекло, и тѣнь ея ложилась ясно на незыблющуюся гладь...
Прошло мгновеніе, въ которое я любовался Изикэй. Потомъ я тихо назвалъ ее по имени; она узнала голосъ, увидала меня и какъ бѣлка пробѣжала по дереву..."
Тутъ Локтевъ на минуту остановился. Кажется, несмотря на его стараніе быть спокойнымъ, разсказъ и воспоминаніе начинали волновать его. Хозяйка дома тоже была несовсѣмъ-равнодушна; она неподвижно прижалась въ уголъ дивана, и глаза ея, часто прикованные вниманіемъ, останавливались на разкащикѣ, но въ послѣднія минуты они будто подернулась какимъ-то смущеніемъ и безцѣльно смотрѣли въ глубь комнаты, а на щекахъ ея пробился и заигралъ тонкій румянецъ.
Послѣ минутной остановки Локтевъ продолжалъ:
"Я не помню, какъ прошла эта ночь. Знаю только, что тутъ были слезы... Какъ сквозь сонъ припоминаю, что разсказывала мнѣ Изикэй какую-то тяжелую, грустную повѣсть бѣдной сироты-Башкирки, которая видѣла вблизи барскую жизнь, которая нѣсколько привыкла къ ней, кажется, любила кого-то, была немного избалована и посторонними и нѣжно-любившей ея матерью, потомъ вдругъ всего лишилась, была продана за воровски-пріобрѣтенный калымъ негодяю Башкирцу, котораго не терпѣла она, и потомъ потянулась передъ ней длинная жизнь трудовъ, лишеній, побои -- жизнь безвыходная, жизнь, которой и конца не видно... Все это какъ-будто я во снѣ видѣлъ, все это какъ-то страшно было перемѣшано... Помню я только, что какая-то ранняя птица чирикнула на деревѣ, Изикэй оглядѣлась какъ-то страшно, закрыла обѣими руками лицо и какъ безумная бросилась. Видѣлъ я, какъ разступились и тотчасъ же закрылись за ней кусты, слышалъ нѣсколько минутъ шорохъ легкій и трескъ сломанной вѣтки; потомъ все замолкло...
Свѣжій вѣтерокъ дулъ мнѣ въ лицо. Кругомъ меня все было подернуто синимъ утромъ; и горы, и лѣсъ, и рѣка -- все слилось въ какую-то синюю, неясную, предразсвѣтную мглу. Съ горы доносился крикъ пѣтуха и лай собаки; раннія птицы начали чирикать; отъ воды, когда близко подойдешь къ ней, видно было, какъ подымался мелкими струйками паръ, точно она хотѣла закипать, точно дымилась она.
Медленно побрелъ я домой и не знаю отчего на душѣ у меня было что-то тяжело. Не радъ я былъ, что встрѣтился съ Изикэй, не радъ я былъ и свиданью съ нею. Не знаю, какъ это случилось, но я сбился немного съ дороги и зашелъ съ другой стороны деревни. Почти на краю ея, въ полугорѣ, увидалъ я черную, сбоченившуюся избу; я узналъ ее: это была абдулкина изба, которую указала мнѣ Изикэй. Вся она состояла изъ двухъ срубовъ, связанныхъ между собой сѣнями. Деревянное крыльцо изъ полуобтесанныхъ, сложенныхъ въ клѣтку брусьевъ выходило прямо на улицу. Возлѣ него была просыпана зола, которою часто торгуютъ Башкиры. На золѣ ясно отпечатался женскій слѣдъ: видно, Изикэй опередила меня и уже воротилась. Избушка глядѣла какъ-то уныло, грустно... Я поскорѣй прошелъ мимо, вошелъ домой, никѣмъ незамѣченный, и, пройдя мимо спавшихъ на крыльцѣ мертвымъ, предутреннимъ сномъ людей, усталый, бросился въ постель. На небѣ только-что начинало бѣлѣть. Я уснулъ, какъ убитый.
Меня разбудилъ голосъ Софронова, который стоялъ надо мною и подробно доказывалъ, что пора вставать. Утро было ясное, солнечное; свѣтъ такъ и брызнулъ мнѣ въ глаза. На столѣ стоялъ самоваръ и, кажется, сердился на меня за то, что я долго не встаю: такъ онъ шипѣлъ и клокоталъ, и обливался бѣлой пѣной.