Абдулъ смотрѣлъ на меня; но взглядъ его попрежнему былъ безчувственно-тупъ.
Въ это время я услыхалъ въ ущельѣ голосъ одного изъ Башкирцевъ; ему удалось спуститься. Дыханье замерло у меня отъ волненія; я приросъ глазами къ мѣсту, гдѣ лежала Изикэй; я ждалъ, не спаслась ли она какимъ-нибудь чудомъ...
Башкирецъ проходилъ мимо разбитой лошади, толкнулъ ее ногою, прошелъ еще нѣсколько шаговъ, нагнулся, приподнялъ что-то окровавленное, потомъ взглянулъ на меня вверхъ и махнулъ рукою... Черезъ часъ я скакалъ домой, и горы были далеко позади меня..."
-----
Пріятель мой замолчалъ. Онъ былъ блѣденъ и нѣсколько минутъ оставался неподвиженъ, какъ-будто еще не могъ освободиться отъ пробужденнаго тяжкаго воспоминанья; потомъ всталъ, молча поклонился и вышелъ.
Мы остались вдвоемъ съ хозяйкой дома, и тогда только я подсмотрѣлъ, какое впечатлѣніе произвелъ на нее разсказъ. Катерина Петровна, прижавшись въ уголъ дивана, провожала глазами Локтева. Въ этомъ взглядѣ было много теплаго участія, и сочувствія... Потомъ, Катерина Петровна, блѣдная, интересная, осталась въ какомъ-то раздумьѣ, какъ-будто мысль ея блуждала еще въ дальнихъ горахъ Башкиріи, посреди той живописной мѣстности, куда перенесъ насъ разсказъ Локтева. Я позавидовалъ ему и ничего не придумалъ лучшаго, какъ послѣдовать его примѣру -- раскланяться.
Признаюсь, и на меня произвело впечатлѣніе слышанное мною происшествіе. Чтобъ изгладить его, я пошелъ въ клубъ и сталъ играть въ карты; но, сдѣлавъ въ три робера четыре ренонса, къ неописанному негодованію партнёровъ, изъ которыхъ одинъ даже такъ разсердился, что назвалъ меня поэтомъ, я долженъ былъ и отъ картъ отказаться.
Послѣ этого мнѣ оставалось только одно -- идти домой и лечь спать, что я и сдѣлалъ неотлагательно. Но и тутъ все мнѣ снилась бѣдная лачужка, бѣдная Башкирка, которая тянетъ въ ней тяжелую, трудную жизнь, припоминая то счастливое время, когда она была на свободѣ; потомъ видѣлось мнѣ, какъ Башкиръ тихо, тихо подстерегалъ Изикэй и сыпалъ золу, чтобъ подстеречь слѣды ея. Видѣлось мнѣ еще, какъ ѣхали они верхами, трудно поднимаясь въ гору по узкой тропинкѣ, какъ мужъ остановилъ свою маленькую уродливую лошадь, сказалъ женѣ, чтобъ она ѣхала впередъ и, когда она, бѣдная, поравнялась съ нимъ, вдругъ злобой и ревностью исказились черты его обыкновенно-бездушнаго лица; онъ толкнулъ лошадь, и съ дикимъ воплемъ ринулась несчастная Изикэй въ бездонную пропасть... но тутъ вдругъ налету, какимъ-то страннымъ, но въ то же время для меня очень-понятнымъ образомъ, Изикэй превратилась въ трефовую даму, ту самую трефовую даму, которая неизвѣстно куда запряталась между картъ, когда я долженъ былъ перекрыть ею валета; я хочу схватить ее -- не могу: она улетѣла, а я снова сдѣлалъ ренонсъ, и партнёръ снова назвалъ меня поэтомъ...
Бѣда имѣть впечатлительную натуру!
-----