-- Я в теплых ботинках, -- холодно отвечала Наташа и показала мужу ногу.
-- Да все-таки и сыро и грязно. Да и солнца здесь нет. Пойдемте на террасу.
Они прошли молча и остановились у дома.
-- Да пора и домой, я думаю, -- сказала Наташа.
-- Пожалуй, если хочешь,-- отвечал Соковлин и велел подавать лошадей.
На прощанье несколько крестьян под влиянием угощенья явилось с излиянием своих чувств. Деревенский оратор и краснобай счел за нужное сказать благодарственный спич.
-- Вы -- наши господа, а мы -- ваши крестьяне, -- говорил он коснеющим уже языком. -- Дай бог вам здоровья! И матушке вашей, покойнице, царство небесное! И покорнейше благодарим!..
Менее красноречивые только кланялись и, решительно махая рукой, с особенной убедительностью повторяли: "Мы -- ваши, а вы -- наши!"... Несколько баб протеснилось к Наташе и изловчились поцеловать ее руку. Господа поехали.
Солнце светило так же ярко и горячо, так же задорно кричали птицы. Но возвращение не походило на приезд. Точно черная мысль пришла и села с ними на четвертое место. Соковлин был угрюм, хотя старался скрыть это. Он молчал и усиленно курил сигару. Наташа, бледная, с сдвинутыми бровями, казалась огорченною, точно кто-нибудь оскорбил ее. Один Комлев имел некоторое право быть довольным, и он начал было что-то говорить, но Соковлин промолчал, Наташа отвечала ему так сухо, как будто сердилась на него, и Комлев замолчал, смущенный. Он думал о сцене в саду, он думал: "Вот этот запретный и пресловутый первый поцелуй, не купленный браком или надеждой на него, не данный беспечной, неопытной юностью! Сильно должно быть чувство, которое дозволяет его наперекор рассудку, всосанных правил, наперекор наконец совести! И что же за безжизненный, мертвый поцелуй! Чем высказалось это безумство и увлеченье страсти? Едва отворилась заветная и желанная дверь -- в нее вместо наслаждения показалась только мрачная сторона картины... Что же будет далее, если таково начало? Что же такое эта запретная, заветная страсть?" И он смутился еще более, хотя в глубине души у него лежало самодовольное и себялюбивое чувство. И так они ехали, молчаливые, суровые и расстроенные.
По приезде Комлев тотчас спросил лошадь. Его приглашали отобедать. Он отказался. Его не удерживали. Наташа тоже сказала, что устала от поездки, и ушла в спальню. Соковлин один сел за стол, поболтал машинально ложкой в тарелке, подумал что-то над ней, встал и ушел в кабинет. Люди убрали со стола и, доедая суп, таинственно и вопросительно поглядывали друг на друга.