-- О, о! Знаю я, какой вы были добряк! От вашего язычка многим приходилось жутко!
-- О, теперь я присмирел, -- искренно отвечал Соковлин.
Талинька во время этого разговора села в стороне и развернула какую-то книгу, но очень наивно опустила ее на колени и смотрела с любопытством ребенка на разговаривающих. Видно было, что разговор очень интересовал ее и что она не умела или не хотела следовать примеру так называемых благовоспитанных девиц, которые глядят в книгу, а видят и слышат все, что делается вокруг: она просто смотрела и слушала.
Но вдруг раздался звон бубенчиков у подъезда, и вслед за тем на террасу взошел Петр Петрович Охвостнев.
Петр Петрович Охвостнев был помещик, лет под тридцать, худощавый, с длинными усами, с довольно умным и -- как часто при этом случается -- довольно некрасивым лицом. Он служил в уланах, попромотался, вышел в отставку и поселился в своей деревне, неподалеку от Любаниных. Затем занятие его состояло в том, чтобы выдумывать разные новости, развозить их, ссорить или мирить соседей и надо всеми смеяться. Он любил поесть и попить, но никто не видал его пьяным. Домашнее хозяйство его состояло из полдюжины разрозненных стаканов и хорошенькой ключницы Матреши. Он говорил, что живет в свое удовольствие.
-- Здравствуйте, мадмуазель Кадо! Как поживаете? Прекрасны, как и всегда! -- начал Петр Петрович, взяв у гувернантки руку и крепко тряся ее.
-- Да оставьте мою руку! Отстаньте, месье Охвостнев! -- пищала француженка с притворным неудовольствием.
-- А ведь сама довольна. Ей-ей, довольна! Здравствуйте, Сергей Иваныч! А, барышня! Дадите сегодня ручку? Нет? И прекрасно! -- говорил Охвостнев, переходя от одного к другой. -- Вот Наталья Дмитриевна никому руки не подает, -- продолжал он, обращаясь к Соковлину. -- Мне по крайней мере -- никогда. И я нахожу, что отлично делает.
-- Следовательно, вы находите, что я дурно делаю?-- спросила мадмуазель Кадо, немножко жеманясь.
-- Нет! Я нахожу, что вы еще лучше делаете, потому что делаете исключение для меня.