-- Вот, ему дело говори, а он как бы на смех поднять! От этого, что ли, выучился? (Она кивнула на Охвостнева.) Ну, другая есть, право, есть!-- быстро заговорила Татьяна Григорьевна, точно вспомнив вдруг про кого-то,-- вот уж эта в самом деле всем взяла! Как это мне прежде не пришло в голову? Тимирязева! -- кивнув головой, сказала она, обращаясь с сияющей улыбкой к Наташе и гувернантке. -- Вдова она, но молоденькая, хорошенькая, живая, умная...
-- Ну, вот это отлично! На этой готов хоть сейчас, -- отвечал Соковлин. -- Только вот что приходит мне в голову, Татьяна Григорьевна: ну как она через год-другой после нашей женитьбы скажет мне: "Ты не молод, не хорош, вышла я за тебя не по любви, а женила нас Татьяна Григорьевна. Я встретила человека лучше тебя во всех отношениях и люблю его"... Что тогда?
-- Ах, батюшка! Да что она за бесстыжая такая, что скажет это своему мужу!
-- А еще хуже, коли не скажет, а просто полюбит.
-- А у тебя глаза-то на что? Остерегай, не допускай ее, присматривай, на то ты и муж. Содержи ее в страхе.
Соковлин улыбнулся.
-- Ну уж нет, Татьяна Григорьевна, лучше жить без любви, чем быть любимому из-под страха.
-- Э, батюшка, умны вы ноне больно стали! -- с досадой сказала Татьяна Григорьевна. -- Тебя послушать, так и жениться нельзя, прекращайся и род человеческий! -- сгоряча прибавила она.
-- Ну уж и прекращайся! -- заметил ей тихонько Охвостнев под шум отодвигаемых стульев. -- Зачем же?
Татьяна Григорьевна только замахала рукой на Охвостнева, чтобы он и не подходил к ней. Охвостнев утешился и начал сообщать что-то мадмуазель Кадо, от чего та, закусив губы, старалась сделать скромнейшее лицо и обратилась к Соковлину. Она стала защищать женщин, опровергать слова Соковлина с жаром и многословием истой француженки, наговорила кучу общих мест и заключила замечанием, что мужчины вообще, а Соковлин в особенности, совсем не понимают женщин и судят о них вкривь и вкось.